Встраиваемая техника для кухни. В продаже холодильник candy цена. Доставка.

14.04.2008

Интервью с Джорджем Авакяном, легендарным продюсером и личным другом Армстронга

Продюсер-первооткрыватель Джордж Авакян: почему Сатчмо выдержал испытание временем.

На недавней церемонии ГРЭММИ приз в номинации «Лучший исторический альбом» был вручен выпуску Коламбии/Легаси (Columbia/Legacy) Louis Armstrong: The Complete Hot Five and Hot Seven Recordings (Все записи «Горячей пятерки» и «Горячей семерки» Луи Армстронга), составленному из знаменитых записей 1920-х годов, которые революционизировали музыку Америки. Армстронг занял центральное место в широко транслировавшейся серии документальных фильмов «Джаз» Кена Бернса. И это не случайно, поскольку в прошлом году весь мир отмечал столетие Армстронга, одного из основателей джаза и, возможно, самого известного американского музыканта на планете в годы его жизни. Да, сегодня многие молодые люди слышали не более, чем звук его имени. А поколение бэйби-бумеров помнит его в основном как исполнителя «Хелло, Долли!» на развлекательных телевизионных программах, таких, как шоу Эдди Салливана и «дворец Голливуда». Тем не менее, почти за 50 лет в индустрии звукозаписи его музыка хорошо представлена и в эпоху компакт-дисков. А те, кому посчастливилось знать Луи Армстронга лично, и сегодня говорят о нем с любовью… и с благоговением.

George Avakian & Louis Armstrong Стараясь понять, почему Луи Армстронг, умерший три десятилетия назад, не перестает восхищать нас и сегодня, “Playback” встретился с одним из ближайших коллег Луи – с Джорджем Авакяном. Он сам – живая легенда индустрии звукозаписи – ставший первым продюсером долгоиграющих пластинок популярной музыки, а также движущей силой успешных звукозаписей Майлза Дэйвиса, Дюка Эллингтона, Бенни Гудмена и Санни Роллинза. Еще в годы учебы в колледже Авакян своим энтузиазмом побудил Коламбиа Рекордз начать переиздание классики джаза, включая записи Армстронга – он сам руководил этой программой. Позднее он был продюсером нескольких самых значительных записей Сатчмо в 50-е годы: Louis Armstrong Plays W.C. Handy, Ambassador Satch и Satchmo the Great… Он любезно согласился поделиться с нами своими впечатлениями и мыслями.

- Почему Луи Армстронг выдержал испытание временем?

На это легко ответить. Каждое выступление Луи отражает все грани его личности и его отношения к жизни. Из всех музыкантов, с которыми мне когда-либо доводилось работать, он был самым отзывчивым, добрым, чувствительным, заботливым – он просто был удивительным, удивительным человеком. Он наслаждался тем, что делал - также как и его слушатели. Луи всегда говорил: «Я хочу всех сделать счастливыми» – и он это делал. Луи стал бы величайшим актером, если бы ему дали достойные роли.

- У Луи было очень трудное детство, а он стал жизнерадостнейшей личностью. Как такое могло случиться?

Отчасти это случилось потому, что он видел и другую сторону той жизненной изнанки. Когда он был совсем юным мальчиком, у него была небольшая тележка, которую он нагружал углем и отвозил в Сторивилл на продажу проституткам, чтобы те могли согревать свои лачуги. Он приходил на загрузку к семье Карновских, которые были старьевщиками, а также торговали коврами и спиртным. Он им настолько понравился – и они понимали, что у себя дома он почти голодал, – что они часто оставляли его на ужин в своем доме, и он участвовал в досуге и в собраниях всей семьи. И у Карновских была коллекция патефонных пластинок таких певцов как Карузо и ирландский тенор Джон МакКормак, поэтому Луи с детства влюбился в эти записи и продолжал их слушать на протяжении всей своей жизни. Он говорил, что от этих записей у него возникло чувство, что каждое соло на трубе должно звучать как оперная ария. Доброта Карновских произвела огромное впечатление на него - и именно поэтому Луи всегда носил на шее Звезду Давида.

// (Примечание переводчика) в книге Louis Armstrong, in His Own Words - “Луи Армстронг собственными словами” - он не только с горячей благодарностью вспоминает семью Карновских и свой самый первый инструмент - корнет, помятый и покрытый окисью, купленный с помощью семьи Карновских в ломбарде за 5 долларов … . Луи в своей книге признается, что он стал музыкантом из-за… РУССКОЙ народной песни, колыбельной - одной из первых песен, которую он научился петь, благодаря госпоже Карновской… Автор биографии Армстронга “Louis Armstrong: An Extravagant Life” Лоренс Бергрин (Laurence Bergreen) в интервью Национальному Радио (NPR) в 1997 году сказал: “фактически семья Карновских просто усыновила его с 7 до 12 лет”. “Когда мне было около 11 лет, я начал понимать, что благодаря этой еврейской семье я научился петь от сердца” - цитирует Армстронга Гэри Гиддинс (Gary Giddins) в книге “Сатчмо”, вышедшей в прошлом году. Кстати, Армстронг сделал первые заметки для своей книги, когда был в больнице и доктор напел ему ту самую русскую колыбельную… И еще одно “кстати” - среди любимых, часто исполнявшихся им стандартов, - “Russian Lullaby” Эрвинга Берлина, композитора, создавшего God Bless America, но, как известно, родившегося в Тюмени… Да, между прочим, Берлин “выпустил на волю” свой шедевр американского патриотизма только через 20 лет после фактического сочинения…

- Недостаточно известна сторона Армстронга-композитора.

Да, Луи сочинил несколько композиций, таких как “Potato Head Blues,” “Someday You’ll Be Sorry,” “Struttin’ With Some Barbecue,” “Hear Me Talkin’ to You” и “Gully Low Blues.” Наилучшими были его самые ранние сочинения. В сороковые годы, когда трубач Луи Джордан сочинял и записывал хит за хитом, менеджер Армстронга начал давить на Луи, ожидая таких же хитов и от него, но результаты были плачевными, хотя и появилось несколько неплохих композиций. Когда я копался в архивах Библиотеки Конгресса, я обнаружил пару «потерянных» ранних композиций Армстронга, написанных им для Кинга Оливера – они великолепны, и вскоре будут записаны ансамблем Дэйвида Оствальда, тубиста и биографа Армстронга.

- Я слышал, что некоторые считали Армстронга «Дядей Томом», потому что он был очень популярен у белых слушателей и не участвовал в политике.

Его называли «Дядей Томом», но на самом деле он был ЕДИНСТВЕННЫМ, кто восстал и кричал во всю силу своих мощных легких, критикуя Эйзенхауэра во время кризиса из-за расовой сегрегации в школах Литтл Рока, в штате Арканзас в 1957 году (тогда Армстронг заявил, что он отменяет запланированное Госдепартаментом турне по Советскому Союзу, потому, что губернатор Арканзаса Фобас [Faubus] вызвал национальную гвардию Арканзаса, чтобы предотвратить слияние раздельных школ в Литтл Роке; Луи назвал президента Эйзенхауэра «двуличным» за то, что он не остановил Фобаса).

//Замечание переводчика: представляете, что было бы, если за пять лет до приезда Бенни Гудмена к нам, в совковую Россию, сначала приехал бы Армстронг? Осталась бы 80-летняя история «нашего» джаза такой, какую мы знаем ее сегодня, или нет? … Луи не приехал, зато мы хорошо знаем сегодня шедевр джазовой музыки - “Fables of Faubus” («Басни Фобаса») – композицию Чарли Мингуса… Возможно, тогда это была самая незаслуженная всеми нами обида, которую мы глотаем почти через полвека: ну, ладно, отмена Оскаром Питерсоном концерта в Москве из-за плохой встречи и плохой гостиницы, и даже отмена Биллом Эвансом гастролей в СССР из-за вторжения в Афганистан, но из-за Фобаса!!! Да будь он не Ладен!//

- Что в игре на трубе и в пении Армстронга вызывает все эти восторженные оценки?

Кроме оригинальности - его игра всегда глубоко прочувствована: в ней нет никакой показухи, хотя он самый непревзойденный трубач, если ему хочется это продемонстрировать. Все это идет абсолютно из самого глубинного нутра. Записи «Горячей Пятерки» и «Семерки» повлияли в наибольшей степени на развитие джаза – ВСЕ джазовые стили выросли из них. Некоторые говорят, что в них много клише. Но никаких клише там не могло быть, когда Армстронг сыграл это в самый первый раз. А, говоря о его манере пения, – многие не понимают, как много Бинг Кросби и Фрэнк Синатра взяли именно у него. У них были чистые голоса, в отличие от Армстронга, но чувство и фразировка - вот что важнее всего. Больше нет музыкантов сравнимых с Армстронгом – и не будет, точка!

//Статья была опубликована в апрельско-майском номере журнала “Playback” 2001 года.

Творческий Союз АПозиция

Опубликовано в 11:11 Комментариев (0)

04.04.2008

Луи Армстронг: моя жизнь в музыке

Я родился в 1900 году. Мой отец Вилли Армстронг и моя мать Мэй Энн, или Мэйэнн, как все ее называли, жили тогда на маленькой улочке, называемой Джеймс Элли, в густонаселенной части Нью-Орлеана. Именно эти места городские хулиганы обычно избирали для своих столкновений и драк, не обходившихся без поножовщины и стрельбы. Этот квартал населяло столько народа, сколько вы вряд ли могли бы увидеть сразу где-нибудь в другом месте. Тут жили священнослужители, шулера, дешевые сводники, воры, проститутки и масса детей. Здесь помещались бары, хонки-тонки и салуны, и многие женщины всевозможными хитростями стремились залучить гостя в свои жилища.

Мэйэнн говорила, что в ночь, когда я родился, здесь, в Элли, была большая пальба и двое парней остались лежать мертвыми. Это произошло в большой праздник 4 июля. В этот день в Новом Орлеане почти всегда что-нибудь да случается, потому что празднующие не расстаются с пистолетами, револьверами или каким-нибудь другим оружием.

Была ли моя мать когда-либо дурной женщиной, я не могу сказать, если да, то она старалась скрывать это от меня.

Дети, которые росли в этом районе Нового Орлеана, ходили всегда босиком. Мы постоянно резали себе ноги осколками стекла или гвоздями. Мама и еще несколько соседок ходили на железнодорожные пути и наполняли корзины промасленной травой, эту траву кипятили до тех пор, пока она не становилась клейкой, и накладывали на раны. Спустя два или три часа мы, ребятишки, вставали с кровати и бежали на улицу играть, как будто ничего не случилось.

На углу улицы, где я жил, помещался знаменитый Фанки Батт, где я впервые слышал игру Бадди Болдена.

Старый Бадди Болден дул в свой корнет с такой силой, что я, наверно, удивился бы до смерти, если бы у меня хватило легких хотя бы на то, чтобы наполнить этот корнет воздухом. Повсюду Бадди Болдена считали великим музыкантом, но я думаю, что он дул в него уж слишком сильно. Больше того, по-моему, он вообще дул в него неправильно. Во всяком случае, он в конце концов сошел с ума. Имейте это в виду.

Королем всех музыкантов был Джо Оливер, прекраснейший из трубачей, когда-либо игравших в Новом Орлеане. Тогда, в возрасте пяти лет, я еще не играл на трубе, но в этом инструменте было что-то такое, что привлекало мое ухо. Я научился чувствовать разницу между Бадди Болденом, Кингом Оливером и Банком Джонсоном.

…С Артуром Брауном я подружился в школе. Это был очень привлекательный юноша: красавец, кавалер — девчонки сходили по нему с ума. Я восхищался его искусством обхождения с ними. Он встречался с девушкой, у которой был младший брат, отчаянный задира. Я бы сказал даже, чересчур отчаянный: вечно он возился с пистолетом или с ножом. Мы не обращали на него особого внимания, но однажды этот молодец наставил свою пушку на Артура Брауна и говорит: «Сейчас стрелять буду». Тут же он преспокойно нажал курок — раздался выстрел, и Артур Браун свалился на землю с пулей в черепе.

Чтобы похоронить Артура как следует, мы собрали деньги и наняли духовой оркестр. Красивые девушки, с которыми Артур дружил, пришли на его похороны со всего Нового Орлеана.

Все плакали. Гроб несли мы, мальчишки-подростки. Оркестр, который мы наняли, оказался самым прекрасным из всех, которые я когда-либо слышал. Это был Онвард Брасс Бэнд. Джо Кинг Оливер и Эмануэль Перез играли на корнетах. Громадный Эдди Джексон играл на тубе. Но лучше всех был Блэк Бэнни, игравший на большом барабане. Мир много потерял, не успев познакомиться с Блэком Бэнни до того дня, когда его убила какая-то проститутка.

Похоронная церемония в Новом Орлеане исполнена скорби до того момента, покуда гроб не будет опущен на дно могилы и пока священник не скажет: «Прах еси — в прах обратишься». После того как покойник окончательно займет свое место на глубине шести футов под землей, оркестр разражается одной из добрых старых мелодий вроде «Didnt he rumble» («Разве не погулял он в свое время?»), и все присутствующие оставляют свою печаль позади. Особенно когда Кинг Оливер играет последний квадрат октавой выше, чем обычно.

Как только оркестр трогается с места, все следуют за ним, раскачиваясь из стороны в сторону, описывая зигзаги на мостовой от одного тротуара до другого, подхватывая на пути тех, кто опоздал на похороны. Среди этих людей — их называли «второй линией» — оказывалось и много случайных прохожих, приставших к процессии из любопытства или из желания послушать музыку. Многие шли за оркестром несколько кварталов, а некоторые оставались с ним до самого конца церемонии. Семья покойного запасала заранее кофе, сыр, печенье на всю ночь, так что люди, которые приходили петь гимны над гробом, могли есть и пить в свое удовольствие. Я усердно посещал такие поминки и руководил пением.

…Кид Ори и Джо Оливер объединились и создали один из самых горячих джаз-бэндов, когда-либо звучавших в Новом Орлеане. Они частенько разъезжали по городу на открытой платформе, выступая в качестве живой рекламы танцевальных вечеров или каких-нибудь других общественных развлечений. Когда они встречали другую повозку с конкурирующим оркестром, Джо и Кид Ори начинали работать вовсю. Они выкладывались начисто и выдавали такую потрясающую музыку, что толпа вокруг сходила с ума. Тогда другой оркестр решал, что лучше им прекратить это состязание и убраться куда-нибудь в другое место.

Едва ли не самым приятным из всего, что Джо Оливер сделал для меня в пору моей юности, был один его подарок — старый-престарый корнет, на котором папа Джо играл много-много лет. Я горжусь этим корнетом и бережно храню его всю жизнь. Я играл на нем очень-очень долго, прежде чем судьба позволила мне сменить его на другой.

Корнеты были тогда намного дешевле, но новые они стоили все же около шестидесяти пяти долларов. Нужно было быть богатым музыкантом, чтобы купить инструмент за такую цену. Я приобрел свой первый новый корнет в рассрочку по принципу «маленький взнос сейчас, остальные потом». Корнетисты имели обыкновение закладывать свои инструменты, когда наступало затишье в похоронах, парадах, танцевальных вечерах и пикниках. Несколько раз я тоже закладывал мой корнет в ломбард и добывал под него немного денег.

Я встретил девушку по имени Айрин, которая только что приехала из Мемфиса (Теннесси) и не знала в Новом Орлеане ни единой души. Она связалась с одним игроком по имени Чики Блэк, жившим по соседству со мной, и захаживала в хонки-тонк, где я играл. Часа в четыре или в пять, когда близилось утро, все девочки заходили к нам в бар. Они просили нас играть им что-нибудь из прекрасных старых блюзов и покупали нам вино, сигареты и все, что мы хотели.

Я заметил, что у всех дела идут хорошо, кроме Айрин. Однажды утром во время перерыва я разговорился с ней, и она мне рассказала свою историю. Чики Блэк забирал у нее каждый заработанный ею цент, и она два дня уже ничего не ела. Она была такая несчастная и заброшенная — какой-то жалкий пучок салатных листьев, — что сердце у меня не выдержало. Я зарабатывал за ночь доллар и двадцать пять центов. Это были большие деньги в те дни, конечно, если их удавалось получить: иногда нам платили, а иногда и нет. Во всяком случае, я отдавал Айрин большую часть денег, пока она не встала на ноги.

…«Кирпичный дом» в Гретне, штат Луизиана… За всю жизнь ни разу не приходилось мне играть в таком бандитском притоне! Это был типичный хонки-тонк, где по субботам рабочие с плотин развлекались в обществе девушек, совершавших регулярные рейсы от стойки бара к танцевальной площадке и обратно. Эти ребята все время пили и дрались друг с другом: бутылки со свистом летели мимо эстрады, где мы сидели, стрельба и поножовщина не прекращались ни на минуту. Но я словно не замечал всего этого — так я был счастлив, что могу играть хоть где-то.

Три субботы подряд я замечал, что какая-то девушка бросает на меня томные взоры. Я продолжал играть как ни в чем не бывало, но стал отвечать ей выразительными взглядами. Красотку звали Дейзи Паркер.

И все-таки я не очень-то верил тому, что нравлюсь Дейзи, покуда не повидался с ней в одной из комнат на втором этаже «Кирпичного дома»…

Мы встречались еще несколько раз, и в конце концов оказалось, что Дейзи и я втрескались друг в друга накрепко.

Дейзи шел двадцать второй год, мне было восемнадцать. И я был увлечен ею, что не задумывался даже, есть ли у нее «старик», иными словами, законный муж. Она жила во Фритауне, маленькой деревушке между Гретной и Алджером. Дейзи часто приглашала меня зайти к ней как-нибудь днем в гости, и я, естественно, считал, что она живет одна, как и другие девушки ее профессии, с которыми мне случалось иметь дело.

И как-то после полудня решительно принялся одеваться. У меня был один-единственный костюм, и я берег его как зеницу ока, чистил и гладил каждый день. Мэйэнн, у которой я в то время жил, заметив мои сборы, спросила:

– Куда это ты направляешься, сынок? Такой шикарный и в полном параде…

– Да никуда особенно, мама. Просто захотелось надеть воскресный костюм, — ответил я.

Она дала мне славную затрещину и пошла на кухню помешать красную фасоль с рисом, которые варились на плите.

Было уже полчетвертого, когда я добрался до Фритуана.

Не успел я постучать, как Дейзи сразу выбежала на порог, лицо ее было — одна сплошная улыбка. Она ввела меня в гостиную, закрыла дверь, и мы поцеловались так крепко, что у меня в глазах потемнело. Потом она взяла у меня шляпу, положила на старую-престарую швейную машину, и мы целовались до тех пор, покуда нам не помешал внезапный стук в дверь.

– Кто там? — спросила Дейзи, вся задрожав.

Оказалось, что это был ее «старик», который, к моему удивлению, знал все обо мне и Дейзи еще с той первой нашей ночи в «Кирпичном доме». Что есть сил хлопнув дверью, он ворвался в комнату.

Надо было как можно скорее убираться из этого дома. Я ясно помнил, как Дейзи взяла мою шляпу и положила на швейную машину, и понимал, что достать ее оттуда ничего не стоит, но у меня не было времени надеть ее на голову.

Мне удалось выбраться на улицу прежде, чем «старик» обратил на меня внимание. Сев в автобус, я все еще продолжал держать шляпу в руках. Мне и не пришло в голову надеть ее, пока я не оказался в безопасности на пароме, возвращавшемся в Новый Орлеан. Еще ребенком я убедился, что выгоднее бежать без шляпы, держа ее в руке, — так можно развить большую скорость.

Прошло еще немного времени, и в один прекрасный день я узнал, что не кто иной, как Дейзи, шляется по Либерти и Пердидо-стрит, разыскивая меня. Вот это был сюрприз! Она увидела меня, но я, сделав вид, что ничего не замечаю, продолжал стоять на углу вместе с ребятами, которые только что вернулись с работы на угольном складе. Она бросилась ко мне с поцелуями, плакала и рыдала: «Я должна была увидеть тебя!»

Ребята, наблюдавшие за этой сценой, подначивали меня: «Валяй, Диппер! Тебе здорово повезло, такая красотка и готова отдать тебе сердце. Не упускай случая».

Мы прошли по Рэмпарт и Лафайет-стрит к отелю Кида Грина и взяли там комнату на один вечер, чтобы было где посидеть и потолковать о разных разностях.

Очутившись вместе с Дейзи в отеле Кида Грина, я получил отличную возможность испытать ее как следует. О ней нельзя было сказать «прелестна, но глупа», наоборот, она отличалась рассудительностью и умела зарабатывать деньги. Зато ревнива она была как черт.

Наверняка в детстве ее ужасно избаловали родители, давали ей полную волю делать все, что захочется. Вечно прогуливала она уроки и выросла, так и не получив никакого образования, не кончив даже начальной школы, которую кончают все ребята. Потом я узнал, что она не умела ни читать, ни писать. Умела она только скандалить и драться.

Но вот ведь как смешно получается, когда двое влюблены, — сколько бы у них не было недостатков, как ни изводили бы они друг друга, любовь начисто заслоняет все от наших глаз. Так что, как только я понял, что по-настоящему люблю Дейзи, я перестал бороться с собой и дал волю чувству. Выйдя из отеля Кида Грина, мы пошли прямо в мэрию и заключили брак.

…Мы жили на втором этаже, и наша галерея была совсем ветхая, покосившаяся и сильно протекала; когда шел дождь, там образовывался настоящий водопад.

В то время у нас жил Кларенс — внебрачный сын моей кузины Флоры Миллс. Ему было около трех лет, и он еще ходил в одной рубашонке. Малыши любят ползать по всему дому, и Кларенс не составлял исключения. В тот день дождь лил как из ведра, Кларенс возился с игрушками, которые я ему подарил, в задней комнате, служившей нам кухней, и мы не заметили, как он перебрался оттуда на галерею.

Мы слушали пластинки, когда до нас донесся ужасный вопль. Я бросился к черному ходу, чтобы узнать, что случилось, и страшно испугался: Кларенса нигде не было, слышался только его рев. Очевидно, потоком воды его смыло с веранды, и он упал на землю. Любой другой ребенок наверняка разбился бы, но Кларенс после этого только маленько отстал в умственном развитии по сравнению с другими детьми.

Позже я обращался к лучшим докторам, и все они сходились на том, что падение с галереи сделало его слабоумным на всю жизнь. Когда он подрос, я отдавал его в самые разные школы. Определил я его было и в католическую школу; они продержали его там несколько месяцев, но потом отослали обратно, сказав мне то же самое, что и все остальные. Мне так опротивела вся эта их возня с испытаниями умственных способностей бедного мальчишки, что я решил взять дело в свои руки и стал учить его сам.

Поскольку Кларенс всегда был нервным ребенком и не мог зарабатывать себе на жизнь, я установил такой порядок, при котором он был бы счастлив до конца своих дней. Я постарался обучить его необходимейшим в жизни вещам, таким, как вежливость, уважение к людям и, наконец, здравый смысл. Я всегда устраивал так, чтобы кто-нибудь присматривал за ним, когда мне нужно было уезжать или идти работать. Музыканты, актеры — вообще все, с кем я знакомил Кларенса, — все относились к нему очень хорошо.

В те дни, когда я не играл с Кидом Ори на похоронах или на парадах, я отправлялся к устью Нью Бэйсин Канал потолкаться около угольных барж. Мы, молодежь, поджидали их прихода, чтобы подработать на разгрузке. Большие глыбы угля мы складывали в холщовые мешки, а мелочь рассовывали по углам палубы. Эту мелочь мы покупали по дешевке, уносили в мешках, а потом продавали по пяти центов за ведро. Вот так я зарабатывал на жизнь, когда женился на Дейзи.

Однажды мы хоронили члена нашего клуба — Демократического клуба общественной взаимопомощи и развлечений. Все члены клуба должны были явиться в черных или хотя бы темных костюмах. Мне как раз посчастливилось к этому времени выкупить из заклада мой парадный костюм.

По соседству с нами проживала девушка по имени Релла Мартин, в которую я был когда-то влюблен. В день похорон, когда тело покойного еще находилось в церкви, я стоял на углу, болтал с Реллой и моим близким другом по прозвищу Литтл-Хэд. На мне были новенькая стетсоновская шляпа (точно такая, как в песне «Сэйнт-Джемз Инфермари»), мой чудесный выходной костюм и сверкающие ботинки. Одним словом, вид у меня был что надо. Мне предстояло сопровождать гроб. Внезапно я увидел Дейзи, бегущую к нам.

– Детки, — сказал я друзьям, — сюда приближается Дейзи.

Они знали, какая она ревнивая, и Релла сочла за благо оставить нас вдвоем с Литтл-Хэдом. Дейзи подходила все ближе, мы стояли молча, она тоже не вымолвила ни слова. Внезапно она выхватила бритву. Я отпрянул назад и обратился в бегство. Ноги у меня были в то время проворные, и я взял хороший старт. Но, перелетая через канаву, я уронил мой прекрасный стетсон. Дейзи была в такой ярости, что схватила мою шляпу и принялась кромсать ее. Великий Боже! В те дни, если парень носил стетсон, его все считали широкой натурой. Нам, бедным молодым музыкантам, приходилось экономить месяцами, чтобы скопить необходимые пятнадцать долларов. Мы мечтали об этой шляпе так страстно, что откладывали каждый пятицентовик, и все-таки далеко не каждый мог собрать нужную сумму. Некоторые покупали шляпу в рассрочку и, случалось, выплачивали почти всю сумму, но из-за затруднений с деньгами не могли сделать последний взнос. Тогда магазин отбирал шляпу и продавал ее другому человеку. В те дни это была всем шляпам шляпа, и я долго урезывал себя во всем и копил деньги, лишь бы иметь возможность ее приобрести. Теперь вы понимаете, почему я так разъярился, когда Дейзи искромсала мой стетсон. Я уже готов был повернуть обратно и задать ей как следует, но мои друзья по клубу схватили меня в охапку и убедили, что никаких шансов на выигрыш у меня нет.

Когда все было кончено, я бросился домой. Дейзи там не оказалось. Как выяснилось, она сидела на окне этажом выше с десятком кирпичей под рукой. Только я собирался повернуть ключ в замке, как один из этих кирпичей угодил в дверь. Бам! Я так и присел. Каково же было мое изумление, когда, обернувшись посмотреть, откуда летят кирпичи, я увидел Дейзи, сыплющую ругательствами. Мне ничего не оставалось, как увертываться от ее «снарядов», дожидаясь, покуда у нее не кончится боевой запас. Но тут она ринулась вниз, чтобы схватиться со мной врукопашную.

Не знаю, что она кричала, потому что меня там уже не было. Кто-то вызвал по телефону полицию. Услышав колокол полицейской машины, я помчался к забору и набрал такую скорость, что перемахнул через него, даже не задев досок.

Я затесался в похоронную процессию, возвращавшуюся в свой клуб. Там я одолжил отличную шляпу у приятеля и тут же забыл про ту, которую разодрала Дейзи. Я обо всем этом забыл, как только услышал духовой оркестр, — он играл один из тех восхитительных похоронных маршей, которые звучали так нежно, сладостно и задушевно, что вы прямо-таки ощущали музыку где-то внутри себя.

…К 1922 году я стал столь популярен в Новом Орлеане, что мог играть на любой вечеринке. Джо Оливер, который покинул Новый Орлеан в 1918 году, процветал сейчас в Чикаго. Он слал мне письма и телеграммы, прося приехать к нему и играть в его оркестре. Я и приехал.

…Зал был забит людьми, так что Джо и его ребята не могли видеть меня, пока я не подошел почти к самой сцене. Но вот они заметили меня, и, казалось, все черти вырвались на свободу. Все парни одновременно подпрыгнули, крича: «Он здесь! Он здесь!» Джо Оливер снял ноги с плевательницы, на которой он обычно их держал, когда играл на своем корнете. (У него была личная плевательница, так как он все время жевал табак.)

– Подождите минутку, дайте мне взглянуть на него, — сказал он ребятам, — я же целые годы не видел этого коротконогого дьявола.

Он всегда звал меня «коротконогим», когда навещал в хонки-тонк в Нью-Орлеане. Джо стал расспрашивать меня обо всем. Он был рад до смерти, что я стал постоянным членом знаменитого «Таксидо Брасс Бэнд» и играл на пароходе.

– Здорово, сын! Я горжусь тобой, — сказал он, — ты побывал в самой лучшей компании.

Когда шоу закончилось, Джо повел меня к себе домой, он жил прямо тут же, за углом от Линкольн-Гарденс.

По дороге Джо сообщил, что у меня будет комната с собственной ванной.

– Ванна? Собственная ванна? Что это такое? — спросил я.

В Новом Орлеане мы вообще никогда не слыхали о ванне, тем более о собственной.

… На мне был старый поношенный смокинг, уже изрядно послуживший мне. Конечно, я вычистил и отутюжил его, чтобы по возможности не бросалось в глаза, какой он старый и потрепанный, пока не подойдешь поближе и не увидишь заплаты. Во всяком случае, я считал, что выгляжу достаточно элегантно.

Зал был полон прекрасных музыкантов из даунтауна.

Я несказанно волновался, занимая свое место рядом с такими музыкантами, как Джонни и Бэйби Доддз, Оноре Дутрей, Билл Джонсон, Лил Хардин и сам Кинг Оливер. Было очень приятно вновь играть с Бэйби Доддзом. Я с радостью узнал, что он бросил пить и опять вернулся к музыке.

Когда в ту ночь мы выпалили свою первую ноту в Линкольн-Гарденс, я сразу понял: дела мои здесь пойдут что надо. Когда папа Джо стал дуть в свой горн, он зазвучал, как в былые времена. Первый номер прошел так здорово, что мы повторили его на бис. Каждый номер в ту ночь моего дебюта был ошеломляющим. …Это был лучший период моей жизни. Я играл на Севере вместе с великими музыкантами. Мечта моего детства наконец-то сбылась.

…Случилось так, что джаз и я одновременно родились в Новом Орлеане, росли бок о бок, вместе плавали вверх по Миссисипи.

Когда вы растете вместе с чем-то, что для вас естественно и привычно, вы можете любить его, но едва ли сможете оценить. Вам не удастся понять, хорошо или плохо то, что повседневно рядом с вами, покуда вы не сравните с чем-то сходным. Немного освоившись в Чикаго, я понял, что всю жизнь плавал в садке, полном здоровенных рыбин. Я рос среди великих музыкантов. Они не могли отличить Баха от Бетховена или Моцарта от Мендельсона, может быть, даже никогда не слыхали о них. Я даже думаю, как это ни парадоксально, что именно потому они и стали великими музыкантами. Не ведая о классической музыке, не зная элементарной нотной грамоты, они создали свою собственную музыку. Они сочиняли непосредственно по ходу игры и хранили все свои произведения лишь в собственной памяти.

Я думаю, что существуют два рода творцов. Один — это человек, который выучил все о предмете, знает его историю и может от этого оттолкнуться. Другой ничего не знает и сам ищет способы выражения. Джаз был создан главным образом творцами этого последнего типа.

Я знал джаз еще до того, как он сделался мягким и податливым после слишком большого и слишком раннего успеха. Я видел, как он ходил босиком по заплеванным тротуарам, прежде чем начал носить ботинки. Я видел, как он начал свое путешествие в блестящей компании и много лет провел в дурном обществе.

Но я говорю всем моим друзьям и всем любителям джаза: «Надеюсь, Гавриилу это понравится».

Огонёк

Опубликовано в 10:10 Комментариев (0)

01.04.2008

Луи Армстронг

4 июля 1901 года - 6 июля 1971 года

История жизни

Р. Гоффэн, автор одной из первых книг о джазе, в 1930 году писал: «Армстронг не просто «король джаза», он душа этой музыки… Он являет собою тот уровень, на который в джазовой музыке равняется все. Он — единственный неоспоримый гений, которым обладает американская музыка».

Л.С. Мархасев отмечает: «До сих пор есть многие, которым, мягко говоря, неприятны «горловой» голос Луи Армстронга, его «скэт» — звукоподражания: бессмысленные на первый взгляд звукосочетания, заменяющие слова. Говорят: «Он не поет, а хрипит, давится». Но Армстронг довел до предела — и предел этот нередко совершенен — народную негритянскую манеру подражать в пении инструментам. Отсюда дробящиеся, шершавые «комки звуков» в горле Армстронга, его клокочущее вибрато, его «скэт» — выкрики, то горестные, то радостные, его «о, yes», вздохи, бормотания, смех… В нем джаз обрел не только единственного в своем роде певца, но и единственный рождающийся раз в столетие двуликий «инструмент джаза» где труба и голос неразделимы».

Луи Даниел Армстронг родился 4 июля 1901 года. Вероятно, ему самой судьбой было уготовано стать джазовым музыкантом: ведь он родился в Новом Орлеане, на родине американского джаза. Детство его прошло в одном из бедных кварталов города, где царили свои законы, далеко не всегда совпадавшие с официальными. Отец Армстронга, истопник на скипидарной фабрике, бросил семью, когда Луи был еще младенцем. Поэтому мальчик практически вырос на улице, зарабатывая на жизнь, чем придется: разгружал суда в порту, развозил уголь, продавал газеты.

«Уже в пятилетнем возрасте, находясь в церкви или бегая за шествиями, я напрягал слух, стараясь различить инструменты, узнать произведения», — вспоминал впоследствии сам Армстронг в книге «Мой Новый Орлеан».

Из-за глупой выходки, когда Луи ради баловства выстрелил из пистолета на улице, его задержали и отправили в негритянский приют для беспризорных детей, где он провел восемнадцать месяцев.

В колонии был духовой оркестр. Спустя какое-то время Армстронг стал осваивать альтгорн — оркестровый инструмент, похожий на корнет, но с более низким тоном звучания. Позднее он писал: «Я пел уже многие годы, и инстинкт подсказывал мне, что альтгорн столь же неотъемлемая часть оркестра, сколь баритон или тенор — квартета. Партия альтгорна мне удавалась очень хорошо».

Освободившись в шестнадцать лет, Армстронг продолжал зарабатывать на жизнь с помощью музыки. Такой путь прошли практически все негритянские джазисты. Вначале он играл в составе духовых оркестров в барах и на речных пароходах, плававших по Миссисипи, в спортивных залах, на танцах и праздниках.

В 1917 году Армстронг уже сам руководил одним из джаз-бэндов. Его судьба изменилась, когда он встретил своего первого наставника Джо Оливера, ведущего джазмена в Новом Орлеане. В 1922 году он пригласил Армстронга вторым корнетистом в свой чикагский оркестр. Здесь Луи впервые начал играть на трубе.

Оливер проявлял трогательную отеческую заботу о молодом музыканте. Луи Армстронг до конца своих дней считал этого, по его выражению, «великого мастера» раннего джаза человеком, которому он больше чем кому бы то ни было обязан всеми своими профессиональными достижениями. Большое влияние оказала на него и пианистка из ансамбля Оливера Лил Хардин, получившая, в отличие от большинства джазовых музыкантов того времени, классическое музыкальное образование. Впоследствии (в 1925 году) Лил стала женой Армстронга и вошла в состав его знаменитой «Горячей пятерки».

В 20 е годы Армстронг пытается организовать свою группу, но это у него получилось не сразу. Не успев собраться, группы распадались, хотя некоторые из них стали известными, как, например, «Горячая пятерка» и «Горячая семерка». Армстронг привлекал всех своей задушевной и чистой игрой на трубе, своими импровизациями и сиплым голосом. Вскоре он окончательно переходит на сольные выступления с большим джаз-оркестром.

Полагают, что именно Армстронг разработал особую манеру исполнения — пение «скэтом»: род джазового пения, когда мелодия импровизировалась, к ней добавлялся бессмысленный набор слов и она служила как бы своеобразным дополнительным инструментом.

Глуховато-гортанный голос Армстронга-певца вызывал неоднозначную реакцию: его сравнивали то с железными опилками, то с растительным маслом на наждачной бумаге, то с грохочущей коробкой передач автомобиля, полной арахисового масла.

Но главное у Армстронга было иное — ярко эмоциональная манера исполнения, сопровождаемая белоснежной улыбкой.

В 1925 году Армстронг возвращается в Чикаго, где записывает ряд завоевавших огромную популярность пластинок «Хот файв» и «Хот севн» («Горячая пятерка» и «Горячая семерка»). Армстронг записывает первую пластинку, где использует «скэт». Эту манеру исполнения вскоре перенимают многие джазовые музыканты, так что возникает своеобразное модное поветрие.

Сейчас трудно установить, когда впервые Луи стал петь. Возможно, еще ребенком, в церкви. «Когда мне было десять лет, — вспоминает Армстронг, — мать брала меня в церковь, где я пел в хоре». В течение ряда лет он пел со своим квартетом на улицах Нового Орлеана. Но никаких других сведений о том, что Луи где-нибудь пел, нет.

Ударник «Кайзер» Маршалл рассказывает, что Армстронг начал петь с оркестром совершенно случайно. По четвергам в «Роузленде» устраивалось нечто вроде любительского представления, что было довольно распространенным в те годы видом развлечения. Из-за этого оркестр заканчивал свое выступление пораньше, сокращая его на целое отделение. «Однажды мы уговорили Армстронга выйти на сцену, — говорит Маршалл, — и спеть «Everybody Loves My Baby, But My Baby don’t Love Nobody But Mе». Он пел и подыгрывал себе на трубе… Публика пришла в восторг и с тех пор каждый четверг требовала, чтобы Луи пел». Может, это было так, а может, иначе. Хендерсон вспоминает: «Примерно недели через три после прихода Армстронга в наш оркестр он попросил разрешения спеть сольный номер. Вначале я не очень-то понимал, как можно петь с таким голосом, как у Луи, но в конце концов дал согласие. Он был великолепен. Все оркестранты полюбили его пение, а публика — так та вообще сходила с ума. Я думаю, это было его первое публичное выступление как певца. Во всяком случае, я уверен, что с оркестром Оливера он ни разу не пел».

«…В 1925 году застенчивый, не уверенный в себе молодой человек внезапно осознает, что людям нравится его пение — пишет Д. Коллиер. — Нечего и говорить, что с этого момента он ловит каждую возможность петь со сцены. Это был переломный момент в его музыкальной карьере. Не прошло и пяти лет, как публика, да и сам Армстронг, стала воспринимать его не как замечательного джазового импровизатора, а как подыгрывающего себе на трубе певца».

В 1929 году Армстронг переехал из Чикаго в Нью-Йорк. Здесь его ожидал еще больший успех, особенно после его выступления в бродвейском ревю «Горячий шоколад».

Гарлем боготворит Армстронга. В своей книге «Жажда жить» Мезз Меззров рассказывает о том, как почитатели подражали всему, что делал Армстронг: «Луи всегда держал в руке платок, потому что на сцене и на улице сильно потел. Это породило настоящую моду — в знак симпатии к нему все юнцы ходили с платком в руке. Луи имел обыкновение с добродушной непринужденностью складывать руки на животе. Вскоре молодежь тоже стала скрещивать руки на животе, нога чуть впереди, белый платок между пальцами. Луи всегда был аккуратно одет, и самые неряшливые начали заботиться об одежде…»

В 1933 году он совершает большие триумфальные гастроли по странам Европы, удивляясь тому, что его прекрасно знают и что джаз имеет популярность за пределами Америки.

В начале 30 х годов брак с Лилиан потерпел крушение; Армстронг женился вновь, и вновь неудачно, потом его женой стала Люсилл Уилсон, с которой он прожил до конца своих дней. Период с 1935 года до начала войны самый успешный в жизни Армстронга, это подлинный взлет творчества. Помимо концертной деятельности он успешно снимается в многочисленных голливудских кинофильмах, принимает участие в различных шоу и ревю.

К окончанию Второй мировой войны распространившаяся мода на вокалистов создает новые, более благоприятные условия для творчества Армстронга-певца.

В сентябре 1945 года Луи в сопровождении биг-бэнда и хора записал пластинку с «Blueberry Hill» на одной стороне и часто исполняемой в те годы песней «That Lucky Old Sun» — на другой. Пластинка, а точнее, первая из записанных на ней песен очень понравилась любителям музыки. Всего месяц спустя она заняла почетное двадцать четвертое место среди ста пользующихся наибольшим спросом записей.

Армстронг привлекает внимание фирмы «Decca». «Луи обладал своей неповторимой манерой пения, — вспоминает Милт Гэблер, — и мы предложили ему записать серию популярных песен… Луи очень нравились популярные песни. Он часто слушал их по радио, когда вел машину или во время отдыха. Если какая-то из них оказывалась ему по вкусу, он тут же брал ее на заметку».

В 1946 году Армстронг создает ансамбль «Ол старз» («Все звезды»), с которым выступает, гастролируя по всему миру уже больше как певец, чем как трубач.

«Большинству поклонников Армстронга нравилось, прежде всего, его пение и те остроумные реплики, которыми оно сопровождалось, — пишет Д. Коллиер. — Но серьезное ухудшение состояния здоровья все больше мешало ему петь. В апреле 1958 года два известных отоларинголога из Вирджинского университета, побывав на концерте Армстронга, заинтересовались его голосом и попросили разрешения его обследовать. В направленном лечащему врачу Армстронга заключении они указали на поражение голосовых связок лейкоплакией — молочно-белыми наростами, возникающими при воспалительных процессах на слизистой оболочке. При этом было высказано предположение, что пациент уже много лет страдает данным заболеванием, возможно даже с детства.

Но публике, видимо, нравился хриплый голос Армстронга. Луи казался ей таким же милым и привлекательным, как любимый плюшевый медвежонок на буфете. В Армстронге было что-то такое, что не поддается никакому рациональному анализу. Его откровенность, искренность и прямота согревали души людей. Его пение делало их счастливыми».

Все чаще грампластинки Армстронга становились бестселлерами. Вслед за «Blueberry Hill» самой популярной записью года стала песня «Mack the Knife» из музыкального спектакля «Трехгрошовая опера» Бертольта Брехта и Курта Вайля.

В 1963 году один из театров Бродвея решил поставить музыкальный спектакль «Hello, Dolly!». Незадолго до премьеры продюсер решил, что неплохо выпустить в рекламных целях пластинку с записью заглавной песни. Начали искать исполнителя. По словам Милта Гэблера, кандидатуру Армстронга предложил некий Джек Ли, представитель музыкальной издательской фирмы «Е.Н. Morris», напечатавшей партитуру будущей постановки. «Ли направился к Глейзеру, которого знал многие годы, — пишет Гэблер, — с тем, чтобы ангажировать Луи. Джо всегда охотно принимал такого рода предложения, поскольку записи пользующихся популярностью песен с удовольствием брали на радио. Так как трудно было предсказать, насколько успешным окажется все это предприятие, он потребовал вперед деньги за участие Армстронга в сеансе, а также подписал контракт на гонорар в виде отчислений за каждый проданный экземпляр будущей пластинки». В декабре 1963 года Армстронг вместе с ансамблем «АН Stars», усиленным группой струнных инструментов, записал «Hello, Dolly!».

Как свидетельствует Корк О’Киф, Глейзер сразу же почувствовал, что пластинка будет пользоваться огромным успехом. Вскоре после выхода первой партии тиража О’Киф пришел в офис Глейзера. Поставив пластинку на проигрыватель, возбужденный менеджер забегал по кабинету, восклицая: «Нет, ты послушай, Корк! Это же явно бестселлер!»

Глейзер не ошибся. В мае 1964 года «Hello, Dolly!» заняла первое место, потеснив диск ансамбля «Биттлз». Фантастический успех побудил фирму немедленно заключить новый контракт. Армстронг вместе со своим ансамблем делает записи своих наиболее известных пьес, включая «Blueberry Hill» и «A Kiss tо Build a Dream оn». Выпущенный вскоре альбом сразу занял первое место в списке наиболее популярных дисков.

Музыкальная карьера Армстронга достигла апофеоза, но здоровье его быстро ухудшалось.

Советский журналист Мэлор Стуруа писал с последнего концерта Армстронга в 1971 году:

«Сэтчмо был слаб, очень слаб. Он еще не оправился от болезни. (Вернее, он так и не оправился от нее.) Служители помогали ему подниматься на сцену и спускаться. И лишь на сцене он не нуждался ни в чьей помощи.

В тот вечер Армстронг не столько играл, сколько пел. В мехах-легких уже не хватало воздуха. Он держал инструмент, как обессиленные рыцари держат меч — опираются на него, а не фехтуют. Но голос Сэтчмо звучал по-прежнему, неповторимый голос, напоминающий дребезжащую по булыжной мостовой железную бочку, из которой капает мед… Он пел всего себя, пел тем самым мощным, многокрасочным, скульптурным сейсмическим вибрато, из которого, как из гоголевской шинели, вышли королевы блюзов Элла Фицджеральд и Билли Холлидей, в котором черпал свое мужество Тарзан музыкальных джунглей нью-йоркского Гарлема, безвременно погибший от героина Джимми Хендрикс — полусумасшедший, полугений… Во втором отделении концерта Сэтчмо чаще прикладывался к трубе. Сэтчмо дул в трубу с таким ожесточением, словно познал, наконец, секрет, как можно обходиться без кислорода, как можно жить, не вдыхая его, а лишь выдыхая с муками творчества сквозь могучий «паккер» — через прожорливую трубу — в человеческие души смех и слезы, смех и слезы, смех и слезы…

Под занавес Армстронг спел свой последний «хит» — песенку «Хэлло, Долли!» из одноименного бродвейского мюзикла. И, глядя на его ставшую в огнях рампы еще более одинокой мешковатую фигуру, на опущенные плечи, на лицо, залитое потом, на растопыренные в прощальном жесте пальцы правой руки, на трубу, струящуюся иссякающим медным потоком из ладони левой, прислушиваясь к завершающему раскату «Иеааас» с трясущихся рассеченных губ, весь зал неожиданно понял — человек на сцене пел не «Хелло, Долли!», а «Гуд-бай, Сэтчмо!»

Спроси Алёну

Опубликовано в 9:09 Комментариев (0)