28.04.2008

Концерт Дюка Эллингтона в Петербурге

Вот уже пятьдесят лет имя Дюка Эллингтона воспринимается как синоним лучшего джаз-оркестра Америки, удивительного дара импровизации и высочайшего мастерства инструментовки джазовой музыки.

Эллингтон родился в 1899 году в Вашингтоне. Под влиянием родителей, больших любителей музыки, он с детства начал заниматься композицией, и в 14 лет написал свое первое произведение. Занимаясь в музыкальной школе и с частными преподавателями, он в основном перенимал опыт у пианистов, приезжающих на гастроли из Нового Орлеана и Нью-Йорка. Вся жизнь Эллингтона оказалась связанной с Нью-Йорком, после того, как в 1922 году он выехал туда с небольшой группой музыкантов и нашел там первое признание. Когда в 1921 году Эллингтон со своим оркестром начал выступать в нью-йоркском ночном клубе “Коттон”, у него уже была репутация первоклассного руководителя джаза, а многочисленные радиопередачи и граммофонные пластинки вскоре превратили его известность в международную.

Эллингтон воздействовал на все основные течения джазовой музыки, которые, в свою очередь, оказали влияние на него самого. Дюк Эллингтон первый начал решать проблемы оркестровки и аранжировки джазовой музыки, звучания инструментальных ритмов (саксофонов, кларнетов, труб, тромбонов), и достиг в этом подлинного совершенства. Он всегда придавал очень большое значение созданию ансамбля, подбирая музыкантов не просто талантливых, но с учетом индивидуального звучания каждого из них в оркестре, на них он и ориентировался в своих аранжировках. Эллингтон также привнес в джазовую музыку неисчислимые комбинации инструментов (появились необычные ударные, в том числе африканские барабаны) и много других новшеств, способствовавших прекрасному звучанию оркестра.

Главной причиной достижений Эллингтона знатоки считают счастливое сочетание в нем мастера джаза, обладающего “рожденным чувством этого жанра, и композитора. Критики ставят его имя в один ряд с такими американскими композиторами как Айвз, Гершвин, Копленд, Бернстайн, которые использовали в своем творчестве выразительные средства джаза.

Эллингтон писал музыку самых различных жанров и назначений - для мюзик-холлов и музыкальных театров, для серьезной концертном программы и джазовых фестивалей, для радио и телевидения, для кинофильмов и балетных спектаклей. Его песни, отличающиеся простыми, легко запоминающимися мелодиями, приобретали широкую популярность за несколько дней. Исполнения его сочинений становились крупными музыкальными событиями. Необходимо отметить, что при всем разнообразии музыкальных форм, блюз-это основа джазовых основ - широко представлен на всех этапах творчества Эллингтона.

Итак, более двух тысяч композиций, сотни пластинок, множество призов, наград, бесконечные гастрольные поездки, фестивали - всего не перечислить в коротком рассказе о “короле джаза”.

Поэтому лучше предоставить слово ему самому. Дюк Эллингтон и его джаз-оркестр впервые выступают на советской эстраде.

В концертной программе значились следующие произведения:

Рокинг ин ритм
Вторая строка
Потерянный
Зов любви
Crescendo and diminuendo
Мост в Челси
Прыжок вверх
Каттонтейл
Сентиментальное настроение
Атласная кукла
Блюз
Фантазия Blak and Tan
Лентяй
Ист сент луис тудл-оу-оу,
Медики из Манхэттена
Едет цирк
Флейта
Орле
Ход уэй
Клетчатая шляпка
Изысканная дама
Самая красивая африканка
Песня сердца
Ушло веселье
Настроение
Аристократия
Каравая
Блюз Б. Т. М.
Садись в поезд
Тути для Кути
Неудача
Лазурь
Апрель в Париже
Люблю тебя безумно
Уединение
Свинг
Любовь
Жди известий
Теперь все не так
Перед поцелуем
Наследство
Митч
Томный голос
Джип блюз
Черный лебедь
Гарлем

Воспоминания о концерте
“Это был единственный концерт на территории бывшего СССР. Дюк Эллингтон был в Союзе проездом. Я не знаю, что побудило Элиингтона остановиться у нас и дать концерт, но то что это случилось, на долго стало настоящей сенсацией. Концерт проходил в Малом Зале Консерватории. Разумеется, мест для всех желающих просто не хватило, слушатели не только переполнили зал, но и теснились в проходах. Я лишь по счастливой случайности смог попасть на этот концерт. Дело в том, что моя жена, была студенткой Консерватории и имела права посещения всех консерваторских музыкальных вечеров, поэтому я и смог попасть на столь желаемый концерт. Я ожидал от выступления Эллингтона чего-то потрясающего, но к моему огорчению все произошло не совсем так, как я себе это представлял. Дюк и его оркестр играли только джазовые стандарты, имеющиеся в записи практически у каждого любителя джазовой музыки. Несмотря на то, что их играл сам маэстро - Дюк Эллингтон, они уже порядком поднадоели. Хотелось свежести и необычных впечатлений, но этого не было. Конечно, были моменты, которые привели меня в неописуемый восторг. Например, мне очень понравился негритянский бэк-вокал, очень сильные голоса были у этих девушек. Особенно запомнилась одна. Она была уже, наверное, как минимум на восьмом месяце беременности и при этом пела, и прекрасно двигалась по сцене. Это очень удивило публику. Еще меня потрясло то, как держался Дюк Эллингтон на сцене. Он был очень скромен и подчеркнуто держался в тени своих музыкантов, как бы отдавая все аплодисменты и крики “Браво” им. В тот вечер в Малом зале Консерватории воплотилась мечта многих наших сограждан. Они увидели на сцене классический высокопрофессиональный негритянский джаз в смокингах и накрахмаленных рубашках”.

Melody.Ru

Опубликовано в 12:12 Комментариев (0)

25.04.2008

Дюк эллингтон: герцог и его женщины

Что-то было не так. Эллингтон прислушался и понял - тишина. Ни голосов, ни шагов, ни привычной разноголосицы настраиваемых инструментов. Впрочем, в эти утренние часы никого здесь и не должно быть. Кроме него. Только он один сидит с забинтованной физиономией и тупо смотрит, как пылинки пляшут в солнечных лучах, которые пробиваются сквозь опущенные шторы.

Дюк поднял портьеры и огляделся - внимательно и не без интереса, так, словно очутился здесь впервые. Комната представляла собой нечто среднее между артистической уборной, гардеробной и рабочим кабинетом. Все здесь было красиво, эффектно. И, конечно, стоило денег. Он всегда считал - важны не деньги, важен стиль. Очень хотелось есть, и нестерпимо ныла располосованная бритвой щека. Доктор, к которому Эллингтон ни свет ни заря заявился, прижимая к ране окровавленный носовой платок, заверил: боль скоро отступит, и заживление пойдет быстро. Если и останется шрам, то совсем крохотный. Закончил эскулап так: “Счастлив оказать вам посильную помощь. Могу я попросить у вас автограф?”

Неожиданно для себя Дюк улыбнулся. Вернее, попробовал улыбнуться - мешал бинт, и было чертовски больно. Он вдруг ясно представил себе: вот сию минуту сюда вваливается толпа поклонников, и начинается обычное:

- Привет, Дюк Эллингтон, король джаза!

- Автограф! -Автограф!..

И тут же улыбаться расхотелось. Если бы что-то похожее сейчас вдруг и произошло, то почитатели мгновенно заткнулись бы, увидев его физиономию. А потом кто-нибудь непременно спросил:

- Во имя господне, Дюк, кто это вас так, а?

Но вместо толпы почитателей на пороге появился Ирвинг Миллс. И Дюк сразу успокоился: раз Миллс здесь, значит, все будет в порядке.

У короля джаза были основания так думать. Эллингтон давно понял: черному парню надо обзавестись белым импресарио, и уж тот сумеет открыть двери, в которые самому стучать бесполезно.

Кроме цвета кожи у Миллса обнаружилось много других достоинств. Вот и сейчас он не стал тратить время на приветствия и расспросы, а сразу затараторил:

- Значит, так. Завтрак тебе сейчас принесут. Номер в отеле - лучший из лучших - за тобой. Репортеров я обзвонил, эти щелкоперы напишут, что ты стал жертвой дорожного происшествия. В результате разбито боковое стекло твоей машины и небольшой порез…

Эллингтон хмыкнул:

- Ничего себе небольшой.

- Ладно, ладно. Не бери в голову. Заживет. Ну, буду держать тебя в курсе. Я побежал…

И Миллс исчез так же стремительно, как появился.

Зазвонил телефон. Эллингтон снял трубку.

- Дюк, дорогой, - женщина всхлипывала буквально через каждое слово, - я не хотела, видит бог, я не хотела… Но ты меня достал. Так достал, что я, себя не помня, схватилась за бритву. Посуди сам: терпеть такое годами… То какая-то танцовщица, то вроде бы дама из общества. А теперь еще и эта, которая прилипла к тебе накрепко…

Он положил трубку на стол. Эдне, его законной половине, надо выпустить пар. Иначе разговора не получится.

Голос в трубке поднимался до невообразимо высоких нот, переходящих в визг. Упреки сыпались вперемежку с бранью и мольбами о прощении. Послышались рыдания, а потом снова брань.

“Терпение, терпение, - думал Эллингтон. - Подожду, пока ей не надоест. Только, похоже, это случится не скоро. Никогда не предполагал, что Эдна может быть такой вульгарной. Сначала эта дикая выходка с бритвой, теперь - безобразная ругань. А, в сущности, что случилось? Да, у меня появлялись другие женщины. А у кого их не было? Да, у меня с некоторых пор постоянная любовница. Такое происходит сплошь и рядом!”

Эдна все говорила и говорила, время от времени шумно переводя дыхание. Он старался не вникать в слова, доносившиеся из телефонной трубки. Но это не всегда удавалось.

-…А твоя спесь, от которой я не знала куда деваться! Одно твое имя чего стоит - Дюк. Родители назвали тебя Эдвардом. Но это тебе, видите ли, не подошло! Еще бы, Эдвардов полным-полно. И ты стал именовать себя Дюком. Дюк - то есть герцог. Герцог Эллингтон. Ха! Все к этому привыкли, и никто почему-то не смеется.

А уж как твоя дражайшая мамочка была довольна, когда ты из Эдварда вдруг превратился в Дюка! Помнишь? Кстати, ты мог бы хоть раз подумать о том, каково мне с ней жилось под одной крышей десять лет. Десять долгих лет… Эти ее вечно поджатые губы, брезгливый взгляд сквозь пенсне: “Эдна, дорогая, настоящие леди говорят тихо, почти шепотом. Ах, Эдна, настоящие леди никогда не смеются так громко”. И так далее, и тому подобное. Без конца…

Я все время чувствовала себя нерадивой школьницей, не выучившей урок. И это ее постоянное: “Не забывай, твой муж - особенный. Подожди - все современники узнают, каков он”.

Дюк схватил трубку:

- Не смей! Слышишь, не смей! Ни одного дурного слова о моей матери! Перезвонишь, когда возьмешь себя в руки!

И он бросил трубку на рычаг.

Наконец принесли завтрак. Но есть уже не хотелось. Поток упреков, услышанных от Эдны, начисто отбил аппетит. Дело в том, что Дюк Эллингтон не просто любил свою мать. Дюк перед ней благоговел.

Он отодвинул тарелку с остывшей яичницей. А ведь эта дура в чем-то права. Именно от матери он впервые услышал слова, которые стали его жизненным девизом: “Ты, Дюк Эллингтон, особенный. И все со временем узнают, что ты лучший”.

Это было в детстве. В раннем детстве. Они жили тогда на довольно респектабельной улице: трех- и четырехэтажные кирпичные дома, перед ними дворы с кустами и деревьями, много света и воздуха. Эта улица была парадным фасадом негритянского вашингтонского квартала. За ним скрывалось жутковатое скопление грязных улочек, застроенных деревянными хибарами самого жалкого вида.

Два мира, каждый из которых существовал сам по себе. Дюк Эллингтон благодаря матери рано это понял.

…Теплый весенний день. Мать сидит в качалке на веранде с вязаньем на коленях. А он стоит перед ней, не поднимая глаз. Дюк виноват и прекрасно это понимает. Поэтому каждое произнесенное ею слово западает в память:

- Ты не станешь больше знаться с этими ужасными мальчишками из трущоб. И когда вырастешь, будешь очень разборчивым в выборе знакомств. Почему? Да потому что мы - это мы, а те… Ну, те совсем другие.

Дейзи Эллингтон очень высоко ценила положение, которое занимала ее семья. Когда-то ей доводилось помогать по хозяйству в домах белых. В обиходе их принято называть “лучшими”. Там она многому научилась и усвоенное никогда не забывала: всегда, везде безукоризненный английский язык и хорошие манеры. Свое жилище она постаралась обустроить так, чтобы оно напоминало “лучшие дома” времен ее юности. В гостиной - мягкие кресла с кружевными салфетками на спинках. На камине - коллекция фарфоровых овечек и собачек, пастухов и пастушек. Имелась и книжная полка. На ней - томики Шекспира, которые, похоже, никто никогда не раскрывал.

В свое время молоденькая Дейзи вышла замуж за Эдварда Эллингтона, который служил кучером в одном из “лучших домов”. Выбор Дейзи ее родные не одобрили. И зря: Эдвард Эллингтон довольно быстро пошел в гору - он преодолел путь от кучера до домоправителя. Это была престижная должность, в “лучшем доме” домоправитель распоряжался всем и вся, в том числе и немалым штатом челяди.

Мало того - у Эдварда Эллингтона всегда была работа на стороне. Он оказался незаменим в организации приемов, званых обедов и семейных торжеств. За это ему щедро платили и часто делали подарки - остатки разрозненных фарфоровых сервизов и некомплектное столовое серебро. Правда, образ жизни Эллингтона-старшего - с тонкими винами, дорогими костюмами и модными галстуками - часто не соответствовал его доходам, и тогда семья неделями сидела без денег. Но мальчик об этом не догадывался. От отца к нему перейдут стремление к элегантности и несколько нарочитая, светская манера поведения, которой он останется верен до конца дней.

По праздникам на столе у Эллингтонов красовались пестрый, но зато настоящий веджвудский фарфор и не менее пестрые салфетки и плевательницы. Гости ахали, миссис Эллингтон гордо улыбалась, а Эдвард Эллингтон-младший чувствовал: “Вот оно! Моя семья особенная! Мы - лучшие”.

Это происходило в хорошие дни. День, когда мать застала его за игрой с мальчишками из трущоб, был одним из худших. Но выговор своему сыну миссис Эллингтон завершила весьма неожиданно:

- Только помни, кто ты, и тогда, я уверена, тебя ждет большое будущее. Мой Дюк - особенный, мое сокровище, мое чудо!

Дюк хорошо усвоил урок. Через несколько дней мальчишка выстроил во дворе своих двоюродных братьев и сестер и произнес перед ними речь:

- Каждый из вас должен зарубить себе на носу - перед вами не какой-то там Эдвард. Перед вами Дюк! Особенный и благородный. Это сейчас! А когда вырасту, стану великим! Да! Да! И все будут восхищаться мной! И слушаться меня!

…Эдна снова позвонила, и Дюк, сняв трубку, положил ее на стол. Пусть женушка еще немного поговорит.

Он откинулся на спинку кресла и принялся разглядывать афиши на стенах. Идея принадлежала Миллсу: “Это страницы твоей биографии, старина. Впечатляет, можешь мне поверить”. Дюк подумал, что Миллс, как всегда, оказался прав.

Правда, самых первых афиш здесь нет… Да и откуда им взяться? Когда пятеро чернокожих вашингтонских подростков объединились в музыкальную группу, гордо назвав себя “ансамблем”, и начали выступать в дешевых барах и ресторанчиках, об афишах еще речи не шло.

В детстве Дюк учился игре на фортепьяно - это считалось хорошим тоном. Но свою учительницу музыки, редкую зануду, он сразу возненавидел и отлынивал от уроков как мог. Много позже, но еще до ансамбля, Дюк сделал два важных открытия. Оказывается, училка все же привила ему вкус к музыке. И второе: стоило Дюку на людях сесть за инструмент, как рядом оказывалась девушка, и чаще всего хорошенькая. Так было и в ансамбле: Эллингтон играл, нравился публике, и девушки вереницей шли в его постель.

Миллс говорил: “Нам повезло, старина, мы родились в нужное время и в нужном месте. Поразмысли: вся Америка бредит джазом. Ты попал в струю, понял? Набирай обороты!”

С каждым выступлением группа Дюка набиралась опыта. В репертуаре ансамбля зазвучала музыка, сочиненная Эллингтоном, и она имела успех. Дюк и его друзья решили перебраться в Нью-Йорк. Вот они, первые нью-йоркские афиши: выступления в “Эксклюзив клаб”, “Голливуд клаб” и, наконец, в знаменитом гарлемском “Коттон клаб”. Это был лучший нью-йоркский клуб, принадлежавший тихому, вежливому и опасному, словно гремучая змея, гангстеру Оуни Мэддену, убившему пятерых человек задолго до того, как ему исполнилось шестнадцать лет, и проведшему большую часть юности в тюрьме “Синг-Синг”.

Платили в “Коттоне” немного, но зато какая была раскрутка! Радио транслировало концерты на все Штаты. В этом клубе сбывались мечты, за столиками сидели влиятельные политики и знаменитые актеры, известные бандиты и мулатки с самыми длинными на свете ногами, там девушки зарабатывали по пятьсот долларов за ночь. Пятьсот баксов за один вечер! На ферме за эти деньги надо было горбатиться месяц, да и то если повезет с погодой, кукурузу не побьют дожди, а поросят не скосит чума.

Диктор объявлял: “Прямая трансляция из “Коттон клаба”, играет оркестр Дюка Эллингтона!” - и Америка жадно прислушивалась к шорохам, звону бокалов, обрывкам разговоров. А потом начинала звучать музыка, и она была по-настоящему хороша. Ансамбль Дюка играл все лучше и лучше, его произведения становились все интереснее. Миллс уверял, что слава не за горами.

Америка развлекалась, в сотнях ресторанчиков и баров играли сотни оркестров, всякий, кто умел держать в руках инструмент, мог заработать свои восемьдесят долларов за вечер. Выбиться из этого мутного и бурного потока было трудно. Дюк не знал нот, сочинял мелодии на слух прямо во время репетиций и все же стал звездой. Этого ему не простили.

Эллингтон отлично знал, что о нем говорят, и только улыбался.

… - Дюк - полуграмотный ниггер, который только прикидывается интеллектуалом. Он даже школы не окончил.

Ну и наплевать - школа недавно прислала ему диплом об окончании. Почетный диплом, между прочим.

Мамочка не зря посвятила ему всю жизнь: Дюк был безупречно воспитан, говорил по-английски как выпускник Йельского университета и носил костюмы, словно английский лорд. Еще он обладал обаянием джентльмена - а те, кто думает, что чернокожих джентльменов нет и быть не может, могут заткнуться. Манерами и шармом он обязан маме, настоящей леди. В этом она даст фору самой английской королеве! Дейзи даже к врачам не ходит - боится, что ее, приличную даму, будут осматривать мужчины. Таким же совершенством должна была стать и будущая жена Дюка…

Телефонная трубка вновь заверещала. Эллингтон поднес ее к уху, сказал: “Да, дорогая”, замолчал и через полминуты взорвался:

- Молчи, женщина! Молчи и слушай. Прав я или виноват, в любом случае жена Дюка Эллингтона обязана вести себя как леди, а не как негритянка из трущоб, хватившая кукурузного виски. Десять лет у тебя перед глазами был пример - моя мать. Но он тебя ничему не научил, и поэтому…

Из трубки донеслось истошное:

-…Развода тебе я не дам!..

- Джентльмены не разводятся. Я ухожу, но буду делать для тебя и сына все, что делал прежде. О деньгах можешь не беспокоиться. Прощай, Эдна. Прощай и не помни зла.

Если историю с располосованной бритвой щекой Миллсу удалось скрыть от вездесущих газетчиков, то о перемене в семейной жизни Дюка принялись писать все кому не лень. Эдна от комментариев отказалась. “Мы расстались без взаимных претензий”, - говорила она. Побеседовать по душам с возлюбленной Дюка не получилось ни у кого.

…Ее звали Милдред Диксон. Она устроилась танцовщицей в клуб “Коттон” в один день с Дюком. Из этого газетчики сделали вывод, что их роман длится уже давно. Кто-то назвал Милдред “девочкой с изюминкой”. Дюку удалось спрятать концы в воду. Он свято верил, что джентльмен не должен выставлять свою личную жизнь напоказ.

Много лет назад он, симпатичный мальчишка из престижного негритянского квартала, влюбился в одноклассницу, девочку из хорошей черной семьи. Они встречались после уроков, Эдна помогала ему готовиться к экзаменам. Родители радовались: в доме Эдны тоже стояли кресла с кружевными салфетками, а на каминной полке расположилось целое семейство фарфоровых пастухов и пастушек. Потом Дюк и Эдна поженились. Вскоре у них появился сын, его назвали Мерсером…

Видит Бог, Эллингтон был счастлив! Куда же все ушло?

…Дейзи приняла Эдну как дочь. Она учила невестку стряпать любимые блюда сына, гладить рубашки Дюка, как она, ставить его ночные туфли носками к окну - в их доме так повелось с незапамятных времен. Эдна была хорошей женой, она во всем слушалась миссис Эллингтон. Так продолжалось до тех пор, пока Эдна не превратилась в мамину тень. Но тень, лишенную обаяния Дейзи Эллингтон.

Как раз в клубе “Коттон” Дюк и познакомился с Милдред, светлокожей негритянкой с большими глазами, длинными темными волосами и прекрасным голосом.

Это была славная, добрая девушка из провинции, толком не понимавшая, куда попала. Но рядом оказался он: в безупречных костюмах, с манерами джентльмена и к тому же черный, как и она! Стоит ли удивляться, что бедная девочка вцепилась в него, словно бездомный котенок в добросердечную леди? А он… Он был польщен.

В детстве мамочка часто читала Дюку Диккенса, и тогда, в клубе “Кот-тон”, ему показалось, что Милдред похожа на трогательную и беззащитную диккенсовскую героиню - крошку Доррит, которую хотелось пригреть и защитить. Так, с воспоминаний о Диккенсе и начался их роман. Милдред Диксон переехала к нему.

Дюк снял огромную квартиру в одном из престижных районов Гарлема (тогда его только обживали черные), где поселился вместе с Милдред, матерью, отцом и младшей сестрой Рут. Подружки Дейзи Эллингтон разводили руками: как может такая высоконравственная женщина жить под одной крышей с любовницей своего сына?

Они обсуждали это и за ленчем:

- Какой ужас! Ведь Дейзи и губы-то никогда не красила.

- А тут танцовщица из ночного клуба - вот уж кто небось не жалеет губной помады!

- Помада - не главное. Дейзи чтит святость брака. Однако законная невестка где-то на стороне. А с Дейзи под одной крышей… эта особа.

Дамы не знали, что в своей жизни Дейзи Эллингтон руководствовалась следующим принципом: если ты не в состоянии что-либо изменить, прими это достойно.

Когда-то она примирилась с интрижками своего легкомысленного мужа. Теперь приняла то, что возмущало любительниц совать нос в чужие дела. Дейзи нельзя было отказать в стойкости. Она выручала ее и тогда, когда сын со своим оркестром сыграл свои первые сочинения.

Миссис Эллингтон признавала только классическую музыку. Все остальное она называла “грубятиной” и начисто отрицала. Ночные клубы Дейзи, разумеется, не посещала и с творчеством сына впервые познакомилась, услышав сквозь шумы и шорохи радиотрансляции объявление диктора: “Дюк Эллингтон и его музыка джунглей!”

Дейзи сумела справиться с шоком, в который ее повергла лавина “грубятины”, и поздравила сына с “очень оригинальным музыкальным сочинением”. Тогда-то Дюк и подарил ей свою фотографию с надписью: “Самой дорогой мамочке на свете”.

С Милдред Диксон Эллингтон прожил десять лет. Его известность росла, журналисты все чаще называли Дюка “прославленным”. Увеличивался и банковский счет - к середине тридцатых Эллингтон стал очень богатым человеком. Но жениться на Милдред Дюк не собирался. Она же любила его и ни на чем не настаивала. Только иногда уходила пить кофе с подругами и жаловалась им на то, что “у Дюка вроде как роман с матерью”.

А потом Дейзи заболела. В начале 1934 года ей предложили лечь в клинику, но она отказалась. В сентябре этого же года врачи диагностировали рак, и через несколько месяцев, она скончалась. Последние трое суток жизни матери Дюк провел рядом с ней, положив голову на ее подушку. Несколько следующих дней он рыдал. В своем дневнике Дюк записал: “У меня не осталось желаний. Когда мать была жива, мне было за что бороться. Я мог сказать: “Сражусь с любым, пойду на любой риск”. Теперь я ничего не вижу. Все рухнуло”.

Он похоронил Дейзи в вечном стальном гробу весом в полтонны, стоившем много дороже навороченного “Кадиллака”. А вскоре затрещала по швам его семейная жизнь. Раньше существовало равновесие: духовный роман с мамочкой, Милдред, делившая с ним постель и готовившая ему обеды, и Эдна, воспитывавшая его ребенка… Когда мамочки не стало, Дюк ощутил странную пустоту. Милдред показалась ему законченной дурой, и он пустился на поиски нового идеала.

Милдред относилась к его изменам стоически, как и положено кроткой диккенсовской героине.

- Что ж, - говорила она, - Дюк красив, знаменит, богат. Любая женщина хочет хоть на недельку его заполучить.

Такое поведение вполне соответствовало представлениям Дюка о том, как должна себя вести настоящая леди, и их союз продлился до 1938 года. Когда Дюк по горло пресытился кротостью и терпением Милдред, в его жизни появилась новая женщина, хористка Беатрис Эллис, для друзей - просто Эви, известная в музыкальном мире под прозвищем Истребитель-бомбардировщик. Милдред всплакнула, трогательно попрощалась с Дюком и уехала к маме в Бостон. Эллис поселилась в ее комнате, переставила всю мебель, сделала большой ремонт, а потом убедила Эллингтона снять новую квартиру на престижной Сент-Николас-авеню. Она не могла жить в доме, откуда так и не выветрился дух ее предшественницы.

Четверть века Эви вела дом Эллингтона. Дюк, которому было уже за шестьдесят, проводил с ней все свободное время, сидел в халате у огромного радиоприемника, возился со множеством живших в доме кошек и собак. Все шло хорошо, но однажды за завтраком Эви долго молчала, а потом со звоном поставила на стол кофейную чашку. Дюк тревожно кашлянул:

- Можешь себе представить, дорогая, я тут попробовал вспомнить, в каких городах мы гастролировали ну хоть в последние годы, - и сбился со счета! Представляешь?

- Представляю.

- А в последний раз мы играли не только старые шлягеры, но и то, что я написал совсем недавно. Рискованно, конечно. И снова успех. Представляешь?

- Представляю. Я только одного не могу взять в толк, великий Дюк Эллингтон - как тебе удается столько лет так лихо манипулировать людьми? Сегодня заходил Мерсер. Он в отчаянии. Помнишь, что ты сказал о нем в своем последнем интервью? “Мой сын, Мерсер Эллингтон, посвятил себя утверждению славы своего отца!”

- Так оно и есть. Спрашивается, отчего тут впадать в отчаяние?

- Да не посвящал он себя утверждению твоей славы - ты вынудил парня этим заниматься! Просто-напросто не оставил ему выбора.

- Подожди…

- Нет уж, дай мне сказать. А что ты вытворял со своей сестрой? Пока она росла, бедняжка, шагу не могла ступить без твоего разрешения. А потом, когда Рут собралась замуж, ты расстроил ее брак.

- Ну, Рут тогда выбрала плохого парня. И не о чем тут говорить. Я завалил ее подарками, и она быстро утешилась. В конце концов, что происходит?

- А что ты сделал со мной? Сначала твердил: “Женщина Дюка Эллингтона не может быть хористкой, а на большее ты не способна”. Я сижу дома и беседую с кошками! Потом: “Зачем тебе тащиться со мной на этот прием, там будет жуткая скучища…” Да ты и сам все знаешь. Кто я для тебя? Что-то вроде старых домашних туфель, которые давным-давно пора выкинуть, но ты этого не делаешь, потому что они тебе удобны. А для выхода в свет у тебя есть другие… Ну-ка расскажи мне о ней.

- О ком это?

- О ней, о Графине. - И Эви швырнула на пол блюдо с пирогом.

Дюк присвистнул:

- Черт возьми! Ты столько лет так ловко притворялась настоящей леди…

- Завтра!

- Что завтра?

- Завтра я, может быть, снова стану настоящей леди, а сегодня…

На пол одна за другой полетело несколько тарелок.

- М-да, - сказал Дюк, - пока дело не дошло до бритвы, я ухожу.

И он отправился к своей новой подруге, Фернанде де Кастро, по прозвищу Графиня.

Титула у нее, разумеется, не было. Фернанда - певица. В свои сорок лет она все еще красива, к тому же свободно говорит на нескольких языках. Графиня очаровала Дюка: рядом с ним вдруг оказалась светская дама, знавшая толк в искусстве, тонких винах и элегантных нарядах. Фернанда настолько соответствовала его идеалу, что иногда казалось, будто он сам ее выдумал. Эллингтон наконец нашел женщину, которая заменила ему мать - безупречную леди.

Так он и жил: ходил на приемы с Графиней, возил ее с собой на гастроли, а потом возвращался домой к Эви. При этом официальной миссис Эллингтон по-прежнему оставалась Эдна…

К этому времени о “стиле Эллингтона” писали все: как Дюк полон музыкой, как легко и пластично двигается на сцене, как естествен в общении с оркестрантами и публикой. В конце концов Дюк достиг всего, о чем заявил когда-то десятилетним мальчишкой в “тронной речи” перед кузинами и кузенами:

- Когда я вырасту, все будут мной восхищаться!

Все и восхищались. На Эллингтона сыпались награды, он был удостоен всех возможных почестей. В Англии во время триумфальных гастролей его принимала королева, и он непринужденно отвесил ей такой замысловатый комплимент (миссис Дейзи могла бы гордиться сыном), что Ее величество растрогалась.

…И еще несколько слов из той давней тронной речи десятилетнего Дюка: “Все будут меня слушаться”. Это у него тоже получилось - Эви была права. Недаром незадолго до смерти он написал родным из больницы: “Мне легко угодить. Нужно только, чтобы все было по-моему”.

Modniki.Net

Опубликовано в 2:14 Комментариев (0)

20.04.2008

Эллингтон

ЭДВАРД КЕННЕДИ «ДЮК» (Ellington, Duke) (1899–1974), афроамериканский джазовый музыкант, композитор, пианист. Родился в Вашингтоне (округ Колумбия) 29 апреля 1899. В отличие от большинства джазменов первого поколения, получил прозвище Duke («Герцог») подростком за подчеркнутое внимание к своей одежде. Уже тогда проявились его способности к живописи: он даже получил грант, который давал возможность продолжить учебу в колледже по специальности (выражаясь современным языком) промышленного дизайна. С детства занимался игрой на фортепиано, в возрасте 15 лет сочинил свой первый рэгтайм и, в конце концов, предпочел карьеру музыканта. В середине 1920-х годов вместе с небольшим ансамблем «Вашингтонцы» Эллингтон перебрался в Нью-Йорк. Особое влияние на юного лидера «Вашингтонцев» оказали пианист рэгтайма Вилли «Лев» Смит и новоорлеанский кларнетист-саксофонист Сидней Беше, а также трубач Джеймс «Баббер» Майли, который играл в манере Кинга Оливера (учителя Армстронга), используя разнообразные сурдины, которые превращали звонкий звук трубы то в человеческий голос, то в крики животных (их так и называли «уа-уа» и «граул», т.е. «рычание»). Вскоре Майли стал членом эллингтоновского оркестра. Эллингтон демонстрировал и деловую хватку: он добился пятилетнего контракта в шикарном Коттон-клубе, прославившемся своей гангстерской публикой эпохи сухого закона; там собирались и многочисленные туристы, любители гарлемской, т.е. африканской, как им казалось, экзотики. Неслучайно эффекты «уа-уа» (позже их легко стали получать на электрогитаре при помощи специальной педали) в Коттон-клубе прозвали «стилем джунглей». Воображение художника подсказывало Эллингтону яркие звуковые краски – простые и вместе с тем настолько нетривиальные, что коллеги-аранжировщики приходили подсмотреть, кто и что именно играет в оркестре Эллингтона, и все равно до конца не могли разгадать всех его секретов.

Влияние серьезной музыки на молодого Элллингтона и вообще широта его художественного кругозора сильно преувеличены. Он сам позднее признавался, что впервые пошел в магазин и купил пластинки британского композитора-импрессиониста Фредерика Дилиуса только после того, как прочел в какой-то рецензии, что находится под его влиянием.

Несмотря на то, что каждодневная работа в Коттон-клубе не очень располагала к творчеству, во второй половине 1920-х годов Эллингтон сочинил и записал на пластинки вещи, которые переиздаются на пластинках до сих пор и входят в репертуар и традиционалистов и авангардистов (the Mooche, Black & Tan Fantasy, East St Louis Toodle-Oo). В начале 1930-х годов Эллингтон переждал экономический кризис в США, гастролируя по Европе, и так же легко вписался в новую эпоху – свинговых биг-бэндов. Более того, считается, что радиостанция Би-Би-Си, желая заменить «старомодное» слово «джаз» каким-то другим, воспользовалась словами из песни Эллингтона It Don’t Mean a Thing, if It Ain’t Got That Swing (в переводе: без свинга [т.е. «раскачки»] эта музыка ничего не стоит). Хотя негритянский оркестр Эллингтона и не пользовался таким же спросом, как биг-бэнды братьев Дорси, Гленна Миллера или Бенни Гудмена, все же его знали как автора ярких инструментальных композиций (написанных в основном в соавторстве с членами его оркестра – как знаменитый Караван – с тромбонистом Хуаном Тизолом: Rockin’ In Rhythm и др.) и нескольких популярных песен (Mood Indigo, Solitude, In a Sentimental Mood и уже после Второй мировой войны – Satin Doll). Эллингтон сумел собрать оркестровый коллектив и сочинять для своих музыкантов так, как они могли бы сымпровизировать. В его партитурах вместо названий инструментов стоят имена музыкантов. В первую очередь, это саксофонист Джонни Ходжес, обладатель неподражаемо чувственного звучания, и трубач Кути Уильямс, одинаково легко владевший и стилем джунглей, и открытым мощным звуком Луиса Армстронга.

В 1930-е годы Эллингтон начал осознавать себя композитором. Он постоянно стремился преодолеть навязанное джазу ограничение продолжительности звучания музыки (3 или максимум 5 минут; столько помещалось на одну сторону старой шеллаковой пластинки на 78 об/мин), а в 1942 даже сочинил многочастную сюиту Черные, коричневые и беж (Black, Brown & Beige; часть сбора от премьеры пошла в пользу «сражающейся Красной Армии»). Впоследствии Эллингтон сочинил (не всех равно удачных) несколько десятков таких сюит.

Эллингтон одним из первых доказал, что в джазе можно играть и громко и тихо и переходить от одного нюанса к другому, у него впервые контрабас стал не ритмическим, а мелодическим голосом. Знаменитые дуэты с контрабасистом Джимми Блэнтоном были записаны на пластинки в начале 1940-х годов, но сами идеи получили развитие лишь в творчестве пианиста Билла Эванса и контрабасиста Скотта Ла Фаро в конце 1950-х годов.

Еще в конце 1930-х годов школьник по имени Билли Стрейхорн послал Эллингтону свое музыкальное сочинение, и Эллингтон тут же испросил у родителей юного Билли разрешения сделать его своим ассистентом. Стрейхорн так и прожил всю свою жизнь в этом качестве, полностью отождествившись со своим маэстро: отличить, кому принадлежит та или иная часть какой-нибудь многочастной сюиты, не способны даже знатоки. Известно, однако, что той самой первой вещью, которую Стрейхорн послал Эллингтону, была знаменитая Take the «A» Train, ставшая сначала позывными оркестра, а потом и популярной джазовой песней.

Как и другие биг-бэнды, в конце 1940-х годов оркестр Эллингтона переживал не лучшие времена. Еще раньше ушел к Бенни Гудмэну ушел Кути Уильямс, затем Джонни Ходжес решил попытать счастья как руководитель оркестра (правда, через пять лет вернулся к Эллингтону). Но в 1956 на знаменитом джаз-фестивале в Ньюпорте состоялось триумфальное выступление оркестра Эллингтона, означавшее, что трудные времена для коллектива остались в прошлом.

В тот период Эллингтон сочинил также знаменитую «шекспировскую сюиту» Such Sweet Thunder, записал пластинки с Эллой Фицджералд и Фрэнком Синатрой. С фирмой последнего «Reprise» Эллингтон был связан контрактными обязательствами на протяжении практически всех 1960-х годов; именно в этот период вышел альбом Symphonic Ellington, записанный на гастролях в Европе, в том числе с оркестром миланского театра «Ла Скала». Эллингтон много гастролировал, в 1971 выступал в СССР (кроме объявленных трех концертов в Московском театре эстрады, уже в ходе турне были дополнительно запланированы два дневных концерта – в рабочие дни! – во Дворце спорта перед 20 тысячами зрителей). Хотя и сам Эллингтон и его оркестр вновь были не в лучшей форме (всеми делами заправлял фактически сын композитора, трубач Мерсер Эллингтон, кстати, автор блюза Things Ain’t What They Used to Be, естественно приписываемого самому маэстро), в своих сочинениях был на высоте. На гастролях в Советском Союзе, в частности, впервые показывались фрагменты только что сочиненной сюиты Afro-Eurasian Eclipse, отноящейся вместе с Дальневосточной сюитой (Far East Suite, 1966) к лучшим достижениям Эллингтона-композитора.

Умер Эллингтон в Нью-Йорке 24 мая 1974.

Энциклопедия «Кругосвет»

Опубликовано в 1:13 Комментариев (0)