24.04.2008

Бейси

УИЛЬЯМ «КАУНТ» (Basie, William «Count») (1904–1984), афроамериканский джазовый музыкант, пианист. Уильям Бейси родился в Ред Бэнк (шт. Нью-Джерси) 21 августа 1904. Стал «Графом» (Count), уже будучи известным музыкантом, хотя, как и Эллингтон («Герцог»), учился игре на фортепиано с детства.

Каунт Бейси вырос (в отличие от Эллингтона) в Канзас-сити, до 30 лет удовлетворялся ролью пианиста в местном оркестре Бенни Моутена и, если бы не внезапная смерть последнего, возможно, никогда не стал бы руководителем. В 1935 (когда Эллингтон уже успел с триумфом выступить в Европе и завести друзей среди коронованых особ) Бейси еще только набирал людей в свой первый оркестр (от Бенни Моутена он оставил несколько человек, в основном ритм-секцию), однако буквально за два года (при поддержке продюсера Джона Хэммонда) смог создать образцовый коллектив эпохи свинга. По аранжировкам для его коллектива играли и продолжают играть десятки и сотни джаз-оркестров всего мира. Эллингтон стремился к композиторскому самовыражению «через» своих солистов, Бейси, напротив, старался как можно меньше вмешиваться в естественный ход событий. Показательной стала даже его манера игры на фортепиано – он почти никогда не солировал, его редкие аккорды или даже отдельные ноты, казалось, только расставляют знаки препинания в уже сыгранных аранжировках. Эллингтоном и его музыкантами восхищались на расстоянии, у аранжировщиков и солистов Бейси не стеснялись учиться, как у старших товарищей. Легкий и воздушный, скорее подразумеваемый, чем слышимый, аккомпанемент его ритм-секции с неизменной гитарой Фредди Грина (за полвека, кажется, так и не сыгравшего ни одного соло) максимально оттенял импровизации солистов, что не могло не привлечь внимания боперов (от стиля «бибоп» или «боп») – музыкантов современного джаза (впрочем, Чарли Паркер, как и весь оркестр Бейси, тоже был из Канзас-сити), игра саксофониста Лестера Янга и нечастые появления певицы Билли Холидей открывали горизонты стиля «кул», к которому джаз пришел лишь на рубеже 1940–1950-х годов.

Каунт Бейси не считал себя ни композитором, ни даже аранжировщиком, хотя без вещей, написанных для его оркестра и при его участии (например, One O’Clock Jump, Shiny Stockings, Allraight, OK You Win и «привлеченной со стороны» баллады April in Paris), не существовало бы современного биг-бэндового репертуара. Аранжировщики Нил Хефти, Сэм Нестико, Квинси Джоунс начинали у Бейси и становились лучшими мастерами своего дела (Джоунс стал одним из самых известных продюсеров; ему принадлежит музыкальное руководство самым успешным проектом за всю историю поп-музыки – альбомом Thriller Майкла Джексона).

Неудивительно, что коллектив Бейси прекрасно аккомпанировал вокалистам – от блюзменов Джимми Рашинга и Джо Уильямса до вокального трио Ламберт – Хендрикс – Росс и самого Фрэнка Синатры.

Трубач Тэд Джоунс с ударником Мелом Луисом создали собственный оркестр (он гастролировал в СССР в 1972) по образу и подобию биг-бэнда Бейси. Тенор-саксофонист Фрэнк Фостер стал правой рукой самого маэстро и после его смерти возглавил коллектив. Тем оркестром, что приезжал в СССР в середине 1990-х годов, однако, руководил уже другой саксофонист – Гровер Митчелл.

Умер Каунт Бейси в Голливуде (шт. Флорида) 16 апреля 1984.

Энциклопедия «Кругосвет»

Опубликовано в 2:14 Комментариев (0)

20.04.2008

Эллингтон

ЭДВАРД КЕННЕДИ «ДЮК» (Ellington, Duke) (1899–1974), афроамериканский джазовый музыкант, композитор, пианист. Родился в Вашингтоне (округ Колумбия) 29 апреля 1899. В отличие от большинства джазменов первого поколения, получил прозвище Duke («Герцог») подростком за подчеркнутое внимание к своей одежде. Уже тогда проявились его способности к живописи: он даже получил грант, который давал возможность продолжить учебу в колледже по специальности (выражаясь современным языком) промышленного дизайна. С детства занимался игрой на фортепиано, в возрасте 15 лет сочинил свой первый рэгтайм и, в конце концов, предпочел карьеру музыканта. В середине 1920-х годов вместе с небольшим ансамблем «Вашингтонцы» Эллингтон перебрался в Нью-Йорк. Особое влияние на юного лидера «Вашингтонцев» оказали пианист рэгтайма Вилли «Лев» Смит и новоорлеанский кларнетист-саксофонист Сидней Беше, а также трубач Джеймс «Баббер» Майли, который играл в манере Кинга Оливера (учителя Армстронга), используя разнообразные сурдины, которые превращали звонкий звук трубы то в человеческий голос, то в крики животных (их так и называли «уа-уа» и «граул», т.е. «рычание»). Вскоре Майли стал членом эллингтоновского оркестра. Эллингтон демонстрировал и деловую хватку: он добился пятилетнего контракта в шикарном Коттон-клубе, прославившемся своей гангстерской публикой эпохи сухого закона; там собирались и многочисленные туристы, любители гарлемской, т.е. африканской, как им казалось, экзотики. Неслучайно эффекты «уа-уа» (позже их легко стали получать на электрогитаре при помощи специальной педали) в Коттон-клубе прозвали «стилем джунглей». Воображение художника подсказывало Эллингтону яркие звуковые краски – простые и вместе с тем настолько нетривиальные, что коллеги-аранжировщики приходили подсмотреть, кто и что именно играет в оркестре Эллингтона, и все равно до конца не могли разгадать всех его секретов.

Влияние серьезной музыки на молодого Элллингтона и вообще широта его художественного кругозора сильно преувеличены. Он сам позднее признавался, что впервые пошел в магазин и купил пластинки британского композитора-импрессиониста Фредерика Дилиуса только после того, как прочел в какой-то рецензии, что находится под его влиянием.

Несмотря на то, что каждодневная работа в Коттон-клубе не очень располагала к творчеству, во второй половине 1920-х годов Эллингтон сочинил и записал на пластинки вещи, которые переиздаются на пластинках до сих пор и входят в репертуар и традиционалистов и авангардистов (the Mooche, Black & Tan Fantasy, East St Louis Toodle-Oo). В начале 1930-х годов Эллингтон переждал экономический кризис в США, гастролируя по Европе, и так же легко вписался в новую эпоху – свинговых биг-бэндов. Более того, считается, что радиостанция Би-Би-Си, желая заменить «старомодное» слово «джаз» каким-то другим, воспользовалась словами из песни Эллингтона It Don’t Mean a Thing, if It Ain’t Got That Swing (в переводе: без свинга [т.е. «раскачки»] эта музыка ничего не стоит). Хотя негритянский оркестр Эллингтона и не пользовался таким же спросом, как биг-бэнды братьев Дорси, Гленна Миллера или Бенни Гудмена, все же его знали как автора ярких инструментальных композиций (написанных в основном в соавторстве с членами его оркестра – как знаменитый Караван – с тромбонистом Хуаном Тизолом: Rockin’ In Rhythm и др.) и нескольких популярных песен (Mood Indigo, Solitude, In a Sentimental Mood и уже после Второй мировой войны – Satin Doll). Эллингтон сумел собрать оркестровый коллектив и сочинять для своих музыкантов так, как они могли бы сымпровизировать. В его партитурах вместо названий инструментов стоят имена музыкантов. В первую очередь, это саксофонист Джонни Ходжес, обладатель неподражаемо чувственного звучания, и трубач Кути Уильямс, одинаково легко владевший и стилем джунглей, и открытым мощным звуком Луиса Армстронга.

В 1930-е годы Эллингтон начал осознавать себя композитором. Он постоянно стремился преодолеть навязанное джазу ограничение продолжительности звучания музыки (3 или максимум 5 минут; столько помещалось на одну сторону старой шеллаковой пластинки на 78 об/мин), а в 1942 даже сочинил многочастную сюиту Черные, коричневые и беж (Black, Brown & Beige; часть сбора от премьеры пошла в пользу «сражающейся Красной Армии»). Впоследствии Эллингтон сочинил (не всех равно удачных) несколько десятков таких сюит.

Эллингтон одним из первых доказал, что в джазе можно играть и громко и тихо и переходить от одного нюанса к другому, у него впервые контрабас стал не ритмическим, а мелодическим голосом. Знаменитые дуэты с контрабасистом Джимми Блэнтоном были записаны на пластинки в начале 1940-х годов, но сами идеи получили развитие лишь в творчестве пианиста Билла Эванса и контрабасиста Скотта Ла Фаро в конце 1950-х годов.

Еще в конце 1930-х годов школьник по имени Билли Стрейхорн послал Эллингтону свое музыкальное сочинение, и Эллингтон тут же испросил у родителей юного Билли разрешения сделать его своим ассистентом. Стрейхорн так и прожил всю свою жизнь в этом качестве, полностью отождествившись со своим маэстро: отличить, кому принадлежит та или иная часть какой-нибудь многочастной сюиты, не способны даже знатоки. Известно, однако, что той самой первой вещью, которую Стрейхорн послал Эллингтону, была знаменитая Take the «A» Train, ставшая сначала позывными оркестра, а потом и популярной джазовой песней.

Как и другие биг-бэнды, в конце 1940-х годов оркестр Эллингтона переживал не лучшие времена. Еще раньше ушел к Бенни Гудмэну ушел Кути Уильямс, затем Джонни Ходжес решил попытать счастья как руководитель оркестра (правда, через пять лет вернулся к Эллингтону). Но в 1956 на знаменитом джаз-фестивале в Ньюпорте состоялось триумфальное выступление оркестра Эллингтона, означавшее, что трудные времена для коллектива остались в прошлом.

В тот период Эллингтон сочинил также знаменитую «шекспировскую сюиту» Such Sweet Thunder, записал пластинки с Эллой Фицджералд и Фрэнком Синатрой. С фирмой последнего «Reprise» Эллингтон был связан контрактными обязательствами на протяжении практически всех 1960-х годов; именно в этот период вышел альбом Symphonic Ellington, записанный на гастролях в Европе, в том числе с оркестром миланского театра «Ла Скала». Эллингтон много гастролировал, в 1971 выступал в СССР (кроме объявленных трех концертов в Московском театре эстрады, уже в ходе турне были дополнительно запланированы два дневных концерта – в рабочие дни! – во Дворце спорта перед 20 тысячами зрителей). Хотя и сам Эллингтон и его оркестр вновь были не в лучшей форме (всеми делами заправлял фактически сын композитора, трубач Мерсер Эллингтон, кстати, автор блюза Things Ain’t What They Used to Be, естественно приписываемого самому маэстро), в своих сочинениях был на высоте. На гастролях в Советском Союзе, в частности, впервые показывались фрагменты только что сочиненной сюиты Afro-Eurasian Eclipse, отноящейся вместе с Дальневосточной сюитой (Far East Suite, 1966) к лучшим достижениям Эллингтона-композитора.

Умер Эллингтон в Нью-Йорке 24 мая 1974.

Энциклопедия «Кругосвет»

Опубликовано в 1:13 Комментариев (0)

15.04.2008

Бенни Гудмен

История джаза не знает ни одного музыканта, чье имя стало синонимом кларнетиста. На миллионах фотографиях, афиш, грампластинок, кассет, дисков и даже дружеских шаржах он всегда изображен со своим знаменитым кларнетом. Почтовое ведомство США несколько лет назад выпустило серию марок, посвященным выдающимся музыкантам Америки. Бенни Гудмен и там изображен со своим кларнетом. Этот знаменитый джазмен был идолом не только своего поколения. Редко кто из самых известнейших музыкантов США удостоился общенационального признания в 25 лет. Никто не возьмется подсчитать количество статей, книг, восторженных рецензий, кинофильмов, посвященных этому выдающемуся музыкальному исполнителю ХХ века. Он известен не только, как джазмен, но и как непревзойденный исполнитель классической музыки, а также своим музыкальным долголетием. Начав выступать в 12 лет, он продолжал исполнительскую деятельность, и когда ему исполнилось 75.

В Чикаго на улице Франциско сохранился тот вполне обычный дом, где 30 мая 1909 года в семье эмигрантов из Российской империи родился Бенни (Бенджамен, Давид) Гудмен. Его детство прошло на улицах того же самого “гетто”, что и у Артура Гольдберга, Хаймена Риковера и многих других детей нищих эмигрантов из Российской империи, которые принесли своей новой родине мировую известность. С самого раннего детства Бенни познал, что такое фунт лиха. Отец его эмигрировал из Варшавы-столицы тогдашнего Царства Польского, входившего в состав России. В 80-х годах ХIХ века он обосновывается в Бостоне и там знакомится с Дорой Гризинской такой же бедной эмигранткой из губернского города Ковно. Вскоре они создают семью, один за другим пошли дети, а когда их стало трое, и заработок главы семейства не мог обеспечить даже элементарного существования, Гудмены перебираются в Чикаго. За четверть века эта семья дала Америке 12 ее новых граждан. Всех их надо было кормить, одевать, учить и все это на заработок в 20 долларов в неделю. В своей автобиографической книге, которая вышла в 1939 году, Бенни Гудмен вспоминал: “Я хорошо помню время, когда мы жили в подвале без отопления и, зачастую, в доме совершенно не было, что есть “. Далее он поясняет, что речь идет не о каких-либо деликатесах, а просто отсутствовала какая-либо еда. В долгие, холодные зимние вечера Дора собирала детей и рассказывала им о своем детстве в далеком Мариамполе - предместье Ковно, населенном бедными еврейскими ремесленниками. Укрыв детей, чем возможно она успокаивала их. Разве это морозы в Чикаго. Вот в России это да. Замерзали и Неман, и Вилия, и голодные волки из прилегающих лесов выли буквально под окнами их дома. Так у Бенни зародилась мечта - обязательно увидеть родину своей мамы, но осуществить ее он смог тогда, когда получил мировую известность.

Дети Гудменов учились в школе и использовали малейшую возможность подработать. В школу ходило сразу трое братьев, и горе было тому, кто осмеливался хоть пальцем тронуть кого-нибудь из них. Рискнувший получал такую трепку, что навсегда оставалась в памяти у остальных. Отец работал от темна до темна и без всяких отпусков. Только в один из своих выходных дней в воскресенье он любил взять детей и отравиться на концерт, которые летом давались и даются до сих пор бесплатно в Грэнд парке Чикаго. И вот в одну из таких вылазок Гудмены узнают, что одна из синагог Чикаго намеревается в недалеком будущем создать собственный оркестр. Его участники получат красивую униформу с блестящими золотыми пуговицами, но для этого надо было научиться играть. Синагога же давала желающим в аренду музыкальные инструменты всего за 25 центов в неделю. Еле дождавшись утра, братья побежали в эту синагогу. Самый рослый и старший Гарри выбрал для учебы трубу. Фредди одиннадцати лет тоже выбрал трубу, но меньших размеров, а десятилетний Бенни попросил что-нибудь полегче, и ему предложили кларнет. Это впоследствии его кларнет назовут “золотым”, кларнетом номер один мира и другими не менее почетными титулами, а пока Бенни стал брать уроки музыки у Франца Шоеппа, солиста известного симфонического оркестра Чикаго. Сам прекрасный исполнитель Шоепп быстро обратил внимание на талант, а главное, на трудолюбие и упорство своего самого юного ученика. Он же устроил Бенни первые выступления в оркестре одного из театров Чикаго, а затем в оркестре, который услаждал отдыхающих во время их пароходных прогулок по озеру Мичиган. Так в возрасте 12 лет Бенни Гудмен становится профессиональным музыкантом. Одевали его так, как было приято для детей такого возраста - короткие штанишки, пиджачок, рубашка с галстуком. За свое первое выступление Бенни получает пять долларов.

С какой гордостью он вручил их маме. Ведь за один вечер он заработал больше, чем его отец за десять часов изнурительного труда на швейной фабрике. Но таких вечеров было немного - один, в лучшем случае, два раза в неделю, а пока надо было оканчивать и обычную школу. Хотя теперь его интересовала музыка и только музыка, школу он окончил. Короток оказался путь к признанию у этого “мальчика в коротких штанишках” - так прозвали Бенни в Чикаго любители музыки. Вскоре его приглашают на работу в профессиональный оркестр. Бенни уже подрос и короткие штанишки не годились. Надо было приобретать концертный фрак. Старшая сестра Бенни работала бухгалтером в одном из магазинов готового платья и взялась помочь брату. Перемеряли все фраки их магазина, обошли многие магазины Чикаго, но и там ничего не нашли. Пришлось заказывать фрак у дорогого портного. Дешевые фраков не шили.

Чикаго не зря считается столицей джаза. Здесь много его знатоков и истинных ценителей. И по сей день каждый год летом в Грэнд парке Чикаго в определенный период устраиваются фестивали джазовой музыки - классической и современной, на которые слетаются лучшие оркестры и несмотря на жаркое чикагское лето, сотни тысяч жителей города и многочисленные туристы наслаждаются звуками прекрасной музыки. Но вернемся в начало ХХ века.

Любители джаза очень скоро обратили внимание на исполнительское мастерство юного кларнетиста. Сольные выступления юного Бенни привлекали огромное количество публики, что не могло пройти незамеченными. И его приглашают в известный в Америке Калифорнийский оркестр. Так в возрасте 16 лет Бенни впервые покидает отчий дом. Один оркестр сменяется другим. Бенни играет почти со всеми известными джазменами страны. Его популярность и известность растут.

В 1933 году Бенни Гудмен знакомится с Джоном Хаммондом. Этот известный в США критик и знаток джазовой музыки сыграл ключевую роль в развитии современного американского джаза. Хаммонд давно уже следил за все возрастающим мастерством талантливого кларнетиста и решил, что Бенни уже пора выходить на самостоятельную дорогу. Он помог Бенни создать группу известных американских исполнителей для записи музыки на грампластинки. Он же свел группу Бенни с руководством фирмы Коламбус Рекордс, которые сразу сообразили, что эти ребята принесут фирме не только славу, но и весьма приличную прибыль. Через год с помощью Хаммонда Бенни Гудмен создает свой собственный оркестр, который стал играть в одном из театров Нью-Йорка. Слава оркестра росла, как говорится, не по дням, а по часам. Оркестр приглашают на радиостанцию ЭнБиСи для игры в вечернем шоу “Давайте танцевать”. Известность оркестра Гудмена выросла настолько, что их приглашают совершить тур по всей стране и в Лос-Анджелесе происходит интересное событие. Оркестр, как обычно, играл в большом танцевальном зале и оркестранты заметили, что люди перестали танцевать, собрались у эстрады и внимательно следили за их игрой. Как только они закончили играть, раздались бурные аплодисменты и настоятельные просьбы повторить игру, и никто уже больше не танцевал, а с упоением слушали. Удивленные музыканты выдали все, на что были способны, а уж после сольного выступления Бенни публика впала в неописуемый экстаз. Так родилось новое направление американского джаза - свинг, характерное виртуозным исполнением, движением музыкантов по сцене и своеобразной интерпретацией известных джазовых мотивов. Свинг давал исполнителям широкое поле деятельности для импровизации, и это направление преобладало в джазе примерно десять лет.

В 1935 году Бенни дает первое представление своего оркестра в родном Чикаго. Любители джаза были просто потрясены, а после выступления свингового трио, в которое входили Бенни, и впервые совместно с белыми музыкантами играл выдающийся черный джазмен Тедди Вильсон, критики не смогли найти подходящих эпитетов, и назвали их исполнение “бурей в джазе”.

А в марте 1937 года состоялась коронация короля свинга Бенни Гудмена. Был обычный плановый концерт в зале Пенсильвания отеля. Но как только оркестр исполнил знаменитый “Караван”, публика взревела от восторга, тут же были организованы два концерта подряд в театре Парамаунт, которые посетили 21 тысяча человек, а Бенни Гудмен был единогласно признан королем свинга.

Но даже тогда, в самый разгар своего триумфа, Бенни и представить не мог, что пройдет еще 25 лет, и исполнится самая сокровенная мечта его детства. По официальному приглашению советских властей он посетит родину своей мамы.

Даже в мечтах Бенни не мог предположить, что получит приглашение посетить СССР, что на его концертах будет присутствовать сам глава государства Никита Хрущев. А самое главное, что его триумфальные выступления произойдут в стране, где джаз официально считался продуктом разлагающейся буржуазной, декадентской культуры Америки. В стране, где эта “музыка толстых” подвергалась поношениям и преследованиям, где даже было запрещено название джаз-оркестр.

Никто, в том числе и сам Бенни, не мог предположить, что его выступления в СССР принесут такой успех. Он дал в стране 32 концерта в Москве и Ленинграде, Тбилиси и Сочи. Более 180 тысяч человек посетили эти концерты. Их было бы значительно больше, но не было тогда в СССР больших концертных залов, а эра выступлений на стадионах еще не наступила.

Но вот на родину мамы в город Каунас, так теперь стал называться бывший губернский центр Ковно, Бенни не пустили. Придумывались различные благовидные и неблаговидные предлоги. Но это разочарование полностью искупилось восторженным отношением публики и критики. Даже самые ярые враги и ненавистники джаза вынуждены были прикусить язык, сраженные наповал виртуозностью исполнения. Стоило Бенни только выйти из отеля, как его окружала толпа восторженных поклонников. В то время в Тбилиси - столице Грузии существовала довольно значительная еврейская община. Бенни пригласили на торжественную службу в тбилисскую синагогу, посадив на самое почетное место.

Даже официальная партийная газета “Советская культура” в пространной рецензии назвала Бенни Гудмена “истинным поэтом кларнета”.

В 1938 году после триумфального выступления оркестра Бенни Гудмена в Карнеги Холл в Нью-Йорке тираж пластинок с записью его концертов принес ему первый миллион долларов. По тем временам это были очень большие деньги. Успех, слава, всеобщее признание, деньги - что еще музыканту надо? Но Бенни Гудмен принадлежал к той категории музыкантов, которые считали, что для хорошего исполнителя потолка не существует. А Бенни был не просто хорошим, а талантливым исполнителем. И, начиная с 1938 года, одновременно с исполнением джазовой музыки он, как кларнетист, стал исполнять и музыку классического репертуара. Его совместное выступление с известным Будапештским струнным оркестром вдохновило Бела Бартока написать специально для Бенни свои знаменитые “Контрасты”. Для Гудмена писали музыку и Копланд, и Берстайн, и другие известные композиторы. А его исполнение концерта Моцарта для кларнета в 1941 году в который раз принесло Бенни мировую славу.

В 1942 году Бенни женится на Алисе Дакворс, сестре Джона Хаммонда. Ради Бенни она ушла от своего первого мужа. Алиса не была артисткой, но во многом стала идейным вдохновителем своего знаменитого мужа. У них было двое совместных детей, и как счастлив был Бенни, когда его старшая дочь стала концертной пианисткой. Специалисты утверждали, что весьма неплохой пианисткой. Она вместе с отцом давали сольные концерты, а на красочной афише значилось: кларнетист Бенни Гудмен, пианино - Рашель Гудмен.

Годы шли. Казалось, что Бенни не стареет и его исполнительское мастерство просто не подвержено влиянию времени. Он имел все возможные и даже невозможные награды, но коварная судьба наносит ему страшный удар. Во время отдыха на Карибах внезапно умирает Алиса. Бенни отменяет пышные похороны и хоронит жену в Пенсильвании, где был их любимый дом и где они провели столько счастливых лет. Бенни не отменил свои выступления. Когда через несколько дней после похорон дал концерт, то на недоуменные вопросы друзей ответил просто: “Алиса никогда бы не простила отмену концерта”.

Отметив 75-летие, Бенни Гудмен стал постепенно свертывать, а вскоре и совсем прекратил концертную деятельность, Он очень не любил обращаться к врачам, хотя сильно страдал от артрита. Играл он дома, для себя, преимущественно, классическую музыку. Еще за несколько дней до своей кончины, как обычно, разговаривал с друзьями, сетовал на старческие недуги, на артрит, который называл своим врагом номер один. Никто и не предполагал его внезапной смерти.

11 июня 1986 года Бенни в сопровождении своей компаньонки отправился на прогулку. Пошел дождь. Ему посоветовали укрыться и переждать его, но Бенни отказался и быстро пошел домой. Там он переоделся во все сухое. Пошел в кабинет и попросил принести свой знаменитый кларнет. Домоправительница зашла спросить, что бы он пожелал на обед, и увидела, что Бенни чувствует себя не очень хорошо. Немедленно была вызвана “Скорая помощь”, но когда она приехала, знаменитый музыкант был уже мертв - не выдержало сердце. На раскрытом пюпитре лежали ноты сонаты Брамса № 120, которую Бенни Гудмен собирался сыграть для себя.

При подготовке этой статьи использованы воспоминания самого Бенни Гудмена и ряд американских книг о нем и его творчестве.

Сетевой портал “Заметки по европейской истории”

Опубликовано в 1:13 Комментариев (0)

14.04.2008

Интервью с Джорджем Авакяном, легендарным продюсером и личным другом Армстронга

Продюсер-первооткрыватель Джордж Авакян: почему Сатчмо выдержал испытание временем.

На недавней церемонии ГРЭММИ приз в номинации «Лучший исторический альбом» был вручен выпуску Коламбии/Легаси (Columbia/Legacy) Louis Armstrong: The Complete Hot Five and Hot Seven Recordings (Все записи «Горячей пятерки» и «Горячей семерки» Луи Армстронга), составленному из знаменитых записей 1920-х годов, которые революционизировали музыку Америки. Армстронг занял центральное место в широко транслировавшейся серии документальных фильмов «Джаз» Кена Бернса. И это не случайно, поскольку в прошлом году весь мир отмечал столетие Армстронга, одного из основателей джаза и, возможно, самого известного американского музыканта на планете в годы его жизни. Да, сегодня многие молодые люди слышали не более, чем звук его имени. А поколение бэйби-бумеров помнит его в основном как исполнителя «Хелло, Долли!» на развлекательных телевизионных программах, таких, как шоу Эдди Салливана и «дворец Голливуда». Тем не менее, почти за 50 лет в индустрии звукозаписи его музыка хорошо представлена и в эпоху компакт-дисков. А те, кому посчастливилось знать Луи Армстронга лично, и сегодня говорят о нем с любовью… и с благоговением.

George Avakian & Louis Armstrong Стараясь понять, почему Луи Армстронг, умерший три десятилетия назад, не перестает восхищать нас и сегодня, “Playback” встретился с одним из ближайших коллег Луи – с Джорджем Авакяном. Он сам – живая легенда индустрии звукозаписи – ставший первым продюсером долгоиграющих пластинок популярной музыки, а также движущей силой успешных звукозаписей Майлза Дэйвиса, Дюка Эллингтона, Бенни Гудмена и Санни Роллинза. Еще в годы учебы в колледже Авакян своим энтузиазмом побудил Коламбиа Рекордз начать переиздание классики джаза, включая записи Армстронга – он сам руководил этой программой. Позднее он был продюсером нескольких самых значительных записей Сатчмо в 50-е годы: Louis Armstrong Plays W.C. Handy, Ambassador Satch и Satchmo the Great… Он любезно согласился поделиться с нами своими впечатлениями и мыслями.

- Почему Луи Армстронг выдержал испытание временем?

На это легко ответить. Каждое выступление Луи отражает все грани его личности и его отношения к жизни. Из всех музыкантов, с которыми мне когда-либо доводилось работать, он был самым отзывчивым, добрым, чувствительным, заботливым – он просто был удивительным, удивительным человеком. Он наслаждался тем, что делал - также как и его слушатели. Луи всегда говорил: «Я хочу всех сделать счастливыми» – и он это делал. Луи стал бы величайшим актером, если бы ему дали достойные роли.

- У Луи было очень трудное детство, а он стал жизнерадостнейшей личностью. Как такое могло случиться?

Отчасти это случилось потому, что он видел и другую сторону той жизненной изнанки. Когда он был совсем юным мальчиком, у него была небольшая тележка, которую он нагружал углем и отвозил в Сторивилл на продажу проституткам, чтобы те могли согревать свои лачуги. Он приходил на загрузку к семье Карновских, которые были старьевщиками, а также торговали коврами и спиртным. Он им настолько понравился – и они понимали, что у себя дома он почти голодал, – что они часто оставляли его на ужин в своем доме, и он участвовал в досуге и в собраниях всей семьи. И у Карновских была коллекция патефонных пластинок таких певцов как Карузо и ирландский тенор Джон МакКормак, поэтому Луи с детства влюбился в эти записи и продолжал их слушать на протяжении всей своей жизни. Он говорил, что от этих записей у него возникло чувство, что каждое соло на трубе должно звучать как оперная ария. Доброта Карновских произвела огромное впечатление на него - и именно поэтому Луи всегда носил на шее Звезду Давида.

// (Примечание переводчика) в книге Louis Armstrong, in His Own Words - “Луи Армстронг собственными словами” - он не только с горячей благодарностью вспоминает семью Карновских и свой самый первый инструмент - корнет, помятый и покрытый окисью, купленный с помощью семьи Карновских в ломбарде за 5 долларов … . Луи в своей книге признается, что он стал музыкантом из-за… РУССКОЙ народной песни, колыбельной - одной из первых песен, которую он научился петь, благодаря госпоже Карновской… Автор биографии Армстронга “Louis Armstrong: An Extravagant Life” Лоренс Бергрин (Laurence Bergreen) в интервью Национальному Радио (NPR) в 1997 году сказал: “фактически семья Карновских просто усыновила его с 7 до 12 лет”. “Когда мне было около 11 лет, я начал понимать, что благодаря этой еврейской семье я научился петь от сердца” - цитирует Армстронга Гэри Гиддинс (Gary Giddins) в книге “Сатчмо”, вышедшей в прошлом году. Кстати, Армстронг сделал первые заметки для своей книги, когда был в больнице и доктор напел ему ту самую русскую колыбельную… И еще одно “кстати” - среди любимых, часто исполнявшихся им стандартов, - “Russian Lullaby” Эрвинга Берлина, композитора, создавшего God Bless America, но, как известно, родившегося в Тюмени… Да, между прочим, Берлин “выпустил на волю” свой шедевр американского патриотизма только через 20 лет после фактического сочинения…

- Недостаточно известна сторона Армстронга-композитора.

Да, Луи сочинил несколько композиций, таких как “Potato Head Blues,” “Someday You’ll Be Sorry,” “Struttin’ With Some Barbecue,” “Hear Me Talkin’ to You” и “Gully Low Blues.” Наилучшими были его самые ранние сочинения. В сороковые годы, когда трубач Луи Джордан сочинял и записывал хит за хитом, менеджер Армстронга начал давить на Луи, ожидая таких же хитов и от него, но результаты были плачевными, хотя и появилось несколько неплохих композиций. Когда я копался в архивах Библиотеки Конгресса, я обнаружил пару «потерянных» ранних композиций Армстронга, написанных им для Кинга Оливера – они великолепны, и вскоре будут записаны ансамблем Дэйвида Оствальда, тубиста и биографа Армстронга.

- Я слышал, что некоторые считали Армстронга «Дядей Томом», потому что он был очень популярен у белых слушателей и не участвовал в политике.

Его называли «Дядей Томом», но на самом деле он был ЕДИНСТВЕННЫМ, кто восстал и кричал во всю силу своих мощных легких, критикуя Эйзенхауэра во время кризиса из-за расовой сегрегации в школах Литтл Рока, в штате Арканзас в 1957 году (тогда Армстронг заявил, что он отменяет запланированное Госдепартаментом турне по Советскому Союзу, потому, что губернатор Арканзаса Фобас [Faubus] вызвал национальную гвардию Арканзаса, чтобы предотвратить слияние раздельных школ в Литтл Роке; Луи назвал президента Эйзенхауэра «двуличным» за то, что он не остановил Фобаса).

//Замечание переводчика: представляете, что было бы, если за пять лет до приезда Бенни Гудмена к нам, в совковую Россию, сначала приехал бы Армстронг? Осталась бы 80-летняя история «нашего» джаза такой, какую мы знаем ее сегодня, или нет? … Луи не приехал, зато мы хорошо знаем сегодня шедевр джазовой музыки - “Fables of Faubus” («Басни Фобаса») – композицию Чарли Мингуса… Возможно, тогда это была самая незаслуженная всеми нами обида, которую мы глотаем почти через полвека: ну, ладно, отмена Оскаром Питерсоном концерта в Москве из-за плохой встречи и плохой гостиницы, и даже отмена Биллом Эвансом гастролей в СССР из-за вторжения в Афганистан, но из-за Фобаса!!! Да будь он не Ладен!//

- Что в игре на трубе и в пении Армстронга вызывает все эти восторженные оценки?

Кроме оригинальности - его игра всегда глубоко прочувствована: в ней нет никакой показухи, хотя он самый непревзойденный трубач, если ему хочется это продемонстрировать. Все это идет абсолютно из самого глубинного нутра. Записи «Горячей Пятерки» и «Семерки» повлияли в наибольшей степени на развитие джаза – ВСЕ джазовые стили выросли из них. Некоторые говорят, что в них много клише. Но никаких клише там не могло быть, когда Армстронг сыграл это в самый первый раз. А, говоря о его манере пения, – многие не понимают, как много Бинг Кросби и Фрэнк Синатра взяли именно у него. У них были чистые голоса, в отличие от Армстронга, но чувство и фразировка - вот что важнее всего. Больше нет музыкантов сравнимых с Армстронгом – и не будет, точка!

//Статья была опубликована в апрельско-майском номере журнала “Playback” 2001 года.

Творческий Союз АПозиция

Опубликовано в 11:11 Комментариев (0)

13.04.2008

Эдди - Золотая труба

Представьте себе: в вашем городе неожиданно стало известно, что на днях на главном стадионе состоится фантастический футбольный матч – местная команда-чемпион страны вступит в единоборство с футболистами, прибывшими недавно… с Марса! или с Юпитера! Нетрудно вообразить, какой ажиотаж вызвала бы такая новость у болельщиков!

Именно в такое лихорадочное состояние впали мы – одесские мальчишки – летом 1939 года, когда кто-то сообщил, что в Одессу прибыл на гастроли джаз Эдди Рознера.

Что такое джаз или, как тогда говорили, джаз-банд, мы уже знали: патефонные пластинки, на которых были записаны танго и фокстроты, вальсы-бостоны и румбы, имелись в некоторых домах, хотя тогда обладать патефоном было равносильно едва ли не владению сегодня хорошей иномаркой типа «ауди» или «вольво». Помню, в нашем восьмом классе появилась новенькая – Нелли Иванычева, приехавшая из загадочной, в то время неведомой буржуазной Болгарии, где ее отец был военным атташе. Конечно, все наши пацаны сразу же влюбились в белокурую Нелличку. А вскоре она пригласила нас в гости, и мы увидели американский патефон, на внутренней крышке которого была изображена собачка, слушающая граммофон. Это была знаменитая марка «Хиз мастерс войс». Вот здесь-то мы и наслушались вволю джазовых мелодий!

Был еще у моего дяди приемник СВД-9, похожий на маленький храм из лакированного дерева, откуда под загадочное мерцание изумрудного глазка лилась джазовая музыка из Рима, Лондона, Будапешта…

Был и у нас, в СССР, свой джаз – джаз Леонида Утесова, который мы видели в сводившей нас с ума комедии «Веселые ребята». И все-таки это был наш, «домашний» оркестр. А тут в Одессу прибыл подлинный, ЗАГРАНИЧНЫЙ, западный джаз, как говорили, то ли из Варшавы, то ли из Белостока.

Тут же мы – несколько мальчишек с Базарной, что пересекает знаменитую Ришельевскую, бросились опрометью – куда? Ну конечно же, в парк имени Шевченко.
Там недавно соорудили Зеленый театр, и все концерты проходили на его сцене. Был нестерпимо горячий день, солнце жарило со всей яростью, но мы уже бежали рысью, перепрыгивая через трамвайные рельсы, по Успенской, минуя Канатную, к Маразлиевской и по ней к ограде парка…

Мы перелезли через высокую стрельчатую ограду, кто-то зацепился, кто-то порвал штаны, но мы уже бежали к забору театра.

Если подумать, кто мог там быть в полдень, когда самое лучшее место в Одессе в такое время – пляж Ланжерон?

Но… Нюма Шпаер, опередивший всех, вдруг остановился и поднял кверху палец:

– Они! Шоб я так жил, они!

Мы тоже замерли на секунду: да, за забором была слышна музыка!

Проникнуть днем в театр и расположиться на горячих, как раскаленная жесть, деревянных скамейках не составляло труда, и вот мы видим на сцене НАСТОЯЩИЙ джаз! Репетиция была как все репетиции, бестолковая (так нам казалось), оркестр не играл, а больше спорил, обсуждал что-то, смеялся, мы слышали обрывки фраз по-польски. Иногда брались несколько нот, артисты осваивали сцену. Но нам было важно не это. Мы были первыми, кто в Одессе увидел джаз Эдди Рознера!

А потом мы увидели его – невысокого, изящного брюнета с тонкими усиками на смуглом лице, увидели, как он подносит к губам мундштук кларнета и издает серебристые трели, пробуя инструмент. И вдруг он взмахнул рукой, крикнул: «Смайлинг» («Улыбайтесь!»), – и оркестр неожиданно стройно начал мелодию. Ослепительно сверкая на солнце, поистине золотая труба Эдди Рознера бросила в синее одесское небо знаменитый «Сент-Луи блюз»!

Мы ошалели, обалдели – какое еще слово из детского нашего лексикона могло передать то, что мы в тот момент почувствовали? Мы знали уже эту чарующую мелодию, но только по приглушенным, едва уловимым радиосигналам из Парижа и Лондона. И вот он, знаменитый блюз, который мы потом столько раз слышали в исполнении прославленного Луи Армстронга, льется в наши уши, звучит для нас!

С этого дня каждый вечер я бежал в парк, преодолевая высокую его ограду, и залезал на высокое дерево у самого забора театра, откуда прекрасно было видно, а главное, слышно все, что происходило на сцене переполненного театра.

Потом джаз уехал. После была война. Рознер на время ушел из нашей юности. «Сент-Луи блюз» был забыт. Но не навсегда.
Стоило стране после Победы немного оттаять, как снова заиграла в парках музыка, запели по радио новые солисты, зазвучали новые песни…
И снова на советской эстраде появился Рознер – теперь руководитель Государственного джаз-оркестра Белоруссии. Но то ли время пришло другое, то ли что-то произошло с самим трубачом, то ли мы стали другими – теперь его концерты уже не привлекали такого количества публики, как тогда, в довоенные годы. Да и пластинки с записями того же «Сент-Луи блюза» уже не ценились фанатами на вес золота. Теперь-то я понимаю, что произошло. Война, как это ни странно, приблизила нас к Западу. Трофейные патефонные пластинки, трофейные фильмы, буквально наводнившие наши экраны, волей-неволей открывали нам, советским людям, замкнутым прежде в ограниченном пространстве, так называемый «западный образ жизни».

Маленький пример. После войны мы смотрели по нескольку раз английский «шпионский» фильм «Джордж из Динки-джаза». Какой там играл оркестр! Это было нечто фантастическое! И, конечно, это зрелище, это исполнение «перебивали» даже оркестр Рознера!

Я столкнулся с Рознером через несколько лет после войны в Агентстве по охране авторских прав, где получали гонорары сценаристы и композиторы. Что это Рознер – я сразу даже не догадался. Он был щупл, бледен, шевелюра сильно поредела, выглядел наш кумир плохо… А ведь я помнил его в довоенном кремовом костюме, ослепительного в свете рампы, с набриолиненным пробором, щегольскими испанскими усиками, а труба… Она и в самом деле казалась золотой!

Больше Рознера я не видел. И не слушал. А потом он как-то незаметно постепенно исчез. Словно растаял. Его не стало…

Спросите любого молодого человека нашего времени: кто такой Рознер? Он в ответ пожмет плечами. Рознера помнят сегодня только музыканты, да и то старшего поколения, большей частью ценители джаза. Между тем, судьба этого человека достойна того, чтобы рассказать о нем подробнее.

Несколько лет назад я случайно познакомился с Юрием Владимировичем Цейтлиным – музыкантом и соратником Рознера, автором текстов многих его песен. Этот уже немолодой и очень больной человек многое рассказал о работе и дружбе с Эдди Игнатьевичем. Позже я прочел его книгу, посвященную великому трубачу.

Адольф Рознер родился в 1910 году в Берлине в семье еврейского ремесленника.

Способный мальчишка учился в консерватории по классу скрипки и закончил ее с золотой медалью. Однако, когда джазовый бум докатился из Штатов до Европы, Эдди отложил свой традиционный еврейский инструмент – скрипочку и взялся за трубу. Он быстро достиг в исполнении такого совершенства, что стал в Германии джазовой звездой. Великий чернокожий Луи Армстронг прислал ему свою фотографию с надписью «Белому Луи Армстронгу».

Кто знает, как сложилась бы судьба молодого артиста, если бы к власти в Германии не пришли фашисты. Рознер бежал в Польшу. Здесь он женился на Руте Каминской – дочери знаменитой еврейской актрисы Иды Каминской, прославившейся впоследствии своей игрой в знаковом антифашистском фильме «Магазин на площади», удостоенном многих фестивальных призов.

В Польше Рознер не обрел спокойной творческой жизни: в 1939 году пришлось снова бежать от гитлеровцев. Куда? Конечно же, в СССР!

Разве мог предполагать молодой Эдди, переходя границу вместе с толпами беженцев, среди которых преобладали евреи, что в благословенной стране Серпа и Молота его ждет слава, успех и… тюрьма?

Но все это было еще впереди.

А тогда в Страну Советов прибыл польский джаз, состоявший в основном из варшавских, белостокских, лодзинских евреев. Я хорошо помню веселого смешного толстяка Павла Гофмана, певца Лотара Лямпеля, гитариста Луи Марковича. Это они – Гофман, Маркович и присоединившийся к ним в Москве Юрий Цейтлин исполняли имевшую бешеный успех шуточную песенку «Мандолина, гитара и бас!».

Был в оркестре, как рассказывал Цейтлин, неджазовый музыкант Арнольд Гольдбергер. Окончив в Вене консерваторию, он успел стать лауреатом международного конкурса скрипачей. Однако польского еврея должны были выслать из Австрии на родину, в Польшу. Тогда Арнольд стал тайно выступать в одном из маленьких венских кафе. Однажды им заинтересовался некий вроде бы меценат. Скрипач разоткровенничался и поведал свою горькую историю. Венский господин оказался чиновником муниципалитета, и паренька в момент выслали в Польшу. Здесь он сразу же попал в солдаты – началась Вторая мировая война. Затем плен, и гитлеровский офицер приказывает одному из своих солдат:

– Отведите этого жида в лес и расстреляйте!

По пути Арнольд случайно стал говорить с солдатом по-немецки. Тот осветил его лицо фонариком и ахнул: они вместе учились в Венской консерватории.

Немец отпустил пленного, и тот разыскал своих. А потом было бегство в СССР и случайная встреча с Рознером. Так в оркестре появилась вторая «еврейская» скрипка. Третьей можно было бы назвать самого Рознера, но он брал скрипку редко, предпочитая свою «золотую» трубу.

Директором оркестра был Давид Рубинчик, кстати, отец известного нынче кинорежиссера Валерия Рубинчика.

Одним словом, синагога, а не оркестр. Не случайно, когда в 1954 году Рознер явился в Минск, будучи уже заслуженным артистом Белоруссии, в культотделе ЦК КП республики ему бросил какой-то функционер:

– Что, опять будет жидовский оркестр?

В годы войны джаз Рознера колесил по стране, давал концерты фронтовикам. Особенно тепло, вспоминал Цейтлин, музыкантов встретили в штабе К.К. Рокоссовского, который потом лично поблагодарил за концерт.

К 1944 году популярность Рознера достигла апогея. Гастроли на Украине и в Закавказье прошли с триумфом. В Ереване, например, кто-то из поклонников Рознера за ночь приписал на всех афишах к его имени букву «к». Уж очень хотелось, чтобы имя Эдди звучало по-армянски – «Эддик»!

Но на пути к вершине славы стали появляться грозовые тучи. Сразу после Победы, пишет в своих воспоминаниях Ю. Цейтлин, великий вождь и учитель где-то в узком кругу обронил многозначительную реплику: «Война кончилась, но народ надо держать в мобилизационной готовности».

И вскоре в «Известиях» появилась разгромная статья, направленная против безыдейности, развлекательности и просто веселости программы Рознера. Статья пестрела такими словечками и выражениями: «низкопоклонство», «смех ради смеха», «третьесортный трубач из кабаре», «главный юмор – лысина Гофмана»…
Возмущенный Рознер отправился в Минск к партийному руководству республики с просьбой о разрешении на выезд в Польшу. Музыканта успокоили и дали ему и жене путевки на курорт.

Дальше было не так оптимистично. Спустя некоторое время фамилию Рознера было приказано снять с афиш. Затем в Минске было решено расформировать весь коллектив. Знаменитый джаз Рознера распался. Основная часть группы отправилась во Львов, чтобы оттуда уехать в родную Польшу.

Туда же отправились и Рознер с семьей. Однако, как пишет Цейтлин, с оформлением документов у Рознера произошли какие-то неприятности. Эшелон с польскими репатриантами ушел из Львова, а Рознер угодил под арест. На следующий день была арестована и его жена Рута. Четырехлетнюю дочку передали знакомым.
Заслуженному артисту БССР, музыканту с мировым именем была определена 58-я статья и десять лет лагерей «за измену Родине».

«Какой родине, – пишет Цейтлин, – он ведь родился в Германии».

Рута Каминская получила пять лет высылки в Казахстан.

Как позже выяснилось, Рознера принудили подписать «признание», что он хотел через Польшу выехать в США.

Восемь лет провел тот самый «артист в кремовом костюме с набриолиненным пробором, с золотой трубой в руках» в бараках магаданского лагеря. Рассказывая об этом периоде жизни Эдди, Цейтлин поведал мне поразительную историю. В лагерь, где Рознер руководил тюремным оркестром, попал пленный немец. Это был странный, чуть ли не из гитлерюгенда глупый паренек, который едва ли не сам перешел в плен к русским. Нетрудно себе представить, каково пришлось бы чужеземцу в российском лагере, где находились не военнопленные, его однополчане, а матерые зэки.

Его спас Рознер. Оказалось, парень был тоже берлинец – земляк! Стараясь как-то облегчить его участь, Рознер взял немца в свой оркестр. Как удавалось Эдди обманывать лагерное начальство, выдавая немца за своего музыканта, неизвестно. Но известно, что после войны, вернувшись в Германию, немец писал Рознеру, мечтал о встрече с ним, считая его своим спасителем.

Когда я услышал эту историю, мне сразу вспомнилась картина «Список Шиндлера», где немец спасает от смерти евреев. Я подумал: таких фильмов немало. Но мы еще не знали случая, когда бы еврей спасал от мучений, каторжной жизни и даже смерти немца! Думаю – такой фильм был бы не менее интересен и значителен.
В 1953 году Рознера освободили и полностью реабилитировали.

С энергией он взялся за создание нового джаза и создал его! Но… теперь он оказался в тисках страха: он боялся выйти на сцену с трубой и только дирижировал. В лагере у Эдди не было трубы, потому он мог только дирижировать.

Но Рознер и это сумел преодолеть и снова стал играть, правда, как отмечали музыканты, качество игры мастера упало на несколько порядков.
Рознер устал. Ко всему добавился развод с женой, которая уехала с дочерью в Польшу.

Эдди Игнатьевич всеми силами пытался достичь зенита своей прежней славы, но его время уходило.

Однако к 1957 году оркестр Рознера снова стал выступать, и афиши с именем Эдди снова запестрели на улицах советских городов.

Но однажды Рознеру сообщили в Росконцерте, что его музыкальный коллектив распался. Рознер оказался безработным. Последний приют великому трубачу предоставила Гомельская филармония, но здесь Рознер уже не мог работать.

Он оформил выезд в Западный Берлин, на свою родину. Наконец он вернулся туда, где не был столько лет, лишь в 1972 году! Больной, измученный и усталый…
Вот как закончил когда-то свою книгу о Рознере Юрий Цейтлин:

«Узнав, что Эдди Рознер в Берлине, Эллингтон звонил дочери Эдди, обещал помочь. Даже берлинская еврейская община предложила Рознеру работу. Но Эдди оставался верен музыке. Он уже лелеял планы создания большого музыкального шоу, чтобы приехать с ним в СССР. Он почти выполнил заказ на музыку к фильму.

Но все чаще в дом наведывались врачи, приезжала карета “скорой помощи”…

8 августа 1976 года Эдди Рознера не стало.

На берлинском еврейском кладбище есть скромная, ничем не примечательная могила. Надпись на плите до предела скромна: “Адольф/Эдди/РОЗНЕР”».

… Года два назад я позвонил Юрию Цейтлину, чтобы справиться о его здоровье. Мне сообщили, что его уже нет в живых.

Думается, вряд ли еще живы в России или в Польше музыканты – саксофонисты, скрипачи, тромбонисты – все те, кто пережил вместе с великим трубачом моменты славы и успеха, горькие часы разочарований и неудач…

В 1992 году режиссер Эльдар Рязанов организовал телепередачу со Старого Арбата. Это была встреча с уличным, «бродячим» оркестриком, наигрывавшим модные мотивы времен перестройки. Среди музыкантов телезрители увидели знаменитого когда-то ударника Бориса Матвеева. Он играл у Рознера, снимался в фильме «Карнавальная ночь».

Наверное, это был «последний из могикан» – человек того времени, когда слово «джаз» было редкостью, когда звуки модных и подчас виртуозных оркестров Бенни Гудмена, Дюка Эллингтона, Луиса Армстронга, Бенни Берегана, Томми Дорсея можно было только случайно поймать в радиоэфире…

Опубликовано в 6:18 Комментариев (1)

12.04.2008

Воспоминания об Эдди Рознере

Из воспоминаний Люцины Юрьевны Бельзацкой, дочери Юрия Бельзацкого:

— Эдди Рознер приехал в Варшаву из Германии, когда там начали хозяйничать фашисты. Он уже был известным музыкантом в Европе! Сейчас мы бы сказали про него «настоящий шоумен». Он умел загипнотизировать зал, еще не притрагиваясь к трубе. Вы знаете, манера была, артистизм природный и вообще знаменитый рознеровский «smiling»! Они были с отцом ровесниками, приятелями, но в Варшаве работали в разных коллективах. А соединились уже в советском Белостоке в 1939–м, когда отцу поручили организовать биг–бэнд. Отец понимал — это я рассказываю с его слов, — что для оркестра, для афиши нужна «красная строка» (не знаю, как сейчас говорят…). То есть имя, на которое публика «клюет». Он пригласил Эдди, которого считал королем джаза, трубачом–виртуозом. Первый же концерт в Минске произвел на публику ошеломляющее впечатление. Такого здесь никогда не видели и не слышали. Да, приезжал оркестр Утесова, другие. Но вдруг сенсация: совершенно иное звукоизвлечение в манере свинга! Эдди Рознер был абсолютно неподражаем!

— Оркестр гастролировал по всей стране с семьями. Жили в гостиницах. Война застала нас в Киеве. Под бомбами доехали до Москвы. И началась военная жизнь. Оркестр переселился в вагоны и стал колесить от линии фронта до Урала, Сибири. Госпитали в тылу, военные части вблизи передовой. Что помню? Я была маленькой девочкой… Помню, как в Хабаровске покупали замороженное молоко и на керосинке в купе его оттаивали. Помню, как мой младший братец 1941 года рождения упал с верхней полки на керосинку и получил жуткий ожог. У Рознера тоже был ребенок — дочь Эрика, одногодка с моим братом. Конец войны оркестр встретил в Баку. Вернулись в Минск. Жили в Лошице. Но в общем–то настоящей базы здесь у оркестра не было — разруха. Поэтому переехали в Москву, по–прежнему гастролируя и считаясь коллективом белорусским.

В 1947 году Эдди Игнатьевича Рознера репрессировали. Его обвинили, кажется, в попытке перейти государственную границу — отпуск с женой они как раз проводили во Львове. Потом, через много лет, он рассказывал отцу, какие вопросы задавали ему на допросе: «Ваша мать живет за границей?» — «Да». — «Вы хотели бы ее видеть?» — «Конечно». — «Ну, значит, хотели перейти границу. Виновен!» Дали 10 лет. Жену выслали в Казахстан. Дочка осталась у каких–то знакомых. Оркестр распался. Но Эдди Игнатьевич в лагере не пропал — в нем вообще был запас хорошего, я бы сказала, авантюризма. Нашлись и на Колыме, во мраке уголовного лагеря, ценители джаза и среди лагерного начальства. Опять оркестр, опять гастроли — по лагуправлениям Крайнего Cевера. И реабилитировали Рознера в числе первых. Пономаренко, говорили, поспособствовал. Он тоже любил джаз, знал Эдди еще по довоенному Минску, когда возглавлял ЦК Беларуси. А в 1953 — 1954 годах курировал в ЦК культуру. Эдди Игнатьевич вроде писал ему лично. Рознер вернулся в Минск. Пытался работать, но ему поставили условие: никаких «бывших», оркестр должен быть только из белорусских музыкантов. Но местный уровень тогда его устроить не мог. Он уехал в Москву. Но и там до первого своего состава уже не поднялся. Хотя был популярен, и в «Карнавальной ночи» это именно его оркестр снимался. Впрочем, в конце 50–х слово «джаз» было ругательным. Моего отца, пианиста и композитора, не принимали даже в Союз, в музыкальный фонд («джазист!»). Семья вообще после войны бедствовала. Отец перебивался хлебом аккомпаниатора, играл всюду, где приглашали, даже в шапито. Там его увидел всемогущий Цанава, который помнил отца еще в рознеровском оркестре. «Как не стыдно Бельзацкому в цирке?..» Отцу передали… Но семью кормить–то надо. Вскоре он стал писать музыку к фильмам. Это уже были настоящие заработки. Его песни из «Часы остановились в полночь», по мнению авторитетных композиторов, — вообще шедевр… Но интересный нюанс: разрешали «публиковться» только в соавторстве. Тикоцкий — Бельзацкий, Оловников — Бельзацкий… Да, Боже мой, — джазмена, еврея партийные начальники культуры тех лет не хотели признавать композитором! Такие были нравы…»

СБ-Беларусь Сегодня

Опубликовано в 6:18 Комментариев (0)

11.04.2008

Эдди Рознер

В 1939 году, спасаясь от фашизма, в Советский Союз из Польши иммигрировали сразу три известных эстрадных оркестра: Ежи Петербургского, Генрика Варса и Эдди Рознера. Если Е.Петербургский (автор знаменитого вальса “Синий платочек”) и Г.Варс после войны покинули СССР (Варс впоследствии стал композитором Голливуда), то творчество Э.Рознера было связано с этой страной не одно десятилетие.

Артист многогранного дарования: виртуозный исполнитель на скрипке и трубе, шоумен и режиссёр, дирижёр, композитор и аранжировщик, Рознер стал знаковой фигурой для советской музыкальной эстрады и заслуживает, чтобы о нём ещё раз вспомнили те, кто его знает, и узнали те, кто никогда о нём не слышал.

Маэстро принадлежал к категории “звёздных” людей. Но в то же время его нельзя назвать баловнем судьбы, поскольку жизнь временами обходилась с ним жестоко и беспощадно. Каждый раз, когда он находился на гребне успеха и славы, что-то неожиданно случалось и вовлекало его в опасный круговорот событий. Иногда первопричиной были внешние факторы. Но во многом его жизнь, наполненную взлётами и падениями, напоминающую временами приключенческий роман, определил его собственный характер.

Полное имя маэстро - Адольф Эдуард Рознер. Его творческий путь многообещающе начался в Берлине, где он закончил Высшую школу музыки с золотой медалью и прославился, как незаурядный скрипач-исполнитель. Поэтому большой неожиданностью для всех стала выбранная им, карьера эстрадного музыканта. В 1928 году, восемнадцатилетний юноша становится солистом-трубачом танцевального оркестра Марека Вебера в Гамбурге. Затем переходит в популярную группу “Vaintraub Cynkopaitors”. А несколько позже создаёт собственный оркестр, с успехом выступавший в Европе.

Приход к власти нацистов вынудил его прекратить гастроли, спешно распустить оркестр и перебраться в Польшу, откуда много лет назад иммигрировал его отец. В Варшаве Рознер отказывается от своего первого имени (не желая быть “тёзкой” Гитлера) и берёт сценическое имя “Эдди”, организовывает новый оркестр, который вскоре завоёвывает большую популярность.

К памятным варшавским событиям относится и встреча с Рут Камински - дочерью знаменитой актрисы и режиссёра Еврейского художественного театра Иды Камински. Рознер впервые увидел её в спектакле и… влюбился. Хрупкий, невысокий, темноволосый, с аккуратно подстриженными усиками - он не был в её вкусе. Да и семья была против! Разведённый, на 10 лет старше, азартный картёжник с репутацией Казановы и плэйбоя, играющий в ночных клубах… Разве это подходящая партия для прекрасно воспитанной и образованной девятнадцатилетней красавицы? Но Эдди умел ухаживать. Он делал это так настойчиво и красиво, что Рут влюбилась и была готова идти наперекор воле семьи.

Но этого не понадобилось. Жизнь сама внесла коррективы.

1 сентября 1939 года Германия вторглась в Польшу и Варшава пала. С самого начала оккупации немцы зарегистрировали всех евреев. Вскоре один из друзей предупредил, что имя Иды Камински занесено в список лиц, подлежащих скорому аресту. Через несколько часов группа из восьми человек (пять из семьи Камински, Эдди Рознер и два музыканта из его оркестра) уже направлялась в сторону единственной, открытой для них, границы с Советским Союзом.

Концертные поездки по Европе и Америке, встречи с выдающимися музыкантами, записи пластинок на фирме “Columbia” - всё это было в той части жизни, которую Рознер оставил навсегда. Но в тот момент он надеялся, что пребывание в таинственном мире “красных” будет временным.

После долгих мытарств они попали в Белосток. Там польские паспорта отобрали и заменили на советские. Эдди и Рут ещё не были женаты, но Рознер оформил её паспорт на свою фамилию и тем самым упростил супружеские формальности.

В Белостоке власти стали регистрировать людей по их профессиям и предлагать работу. Оказалось, что об Иде Камински и Эдди Рознере достаточно много знали. Вскоре они знакомятся с влиятельным лицом - Пантелеймоном Пономаренко, которому суждено было сыграть особую роль в их дальнейшей судьбе. В ту пору он занимал должность первого секретаря ЦК КП Белоруссии. Имел репутацию человека образованного и… махрового антисемита. По свидетельству белорусских партизан, даже во время войны он, возглавляя Ставку партизанского движения, приказывал не принимать в отряды евреев, бежавших из минского гетто, обрекая их на неминуемую гибель!

Порой невозможно понять логику поступков людей. Почему семья выдающихся еврейских артистов стала для Пономаренко исключением из правила? Потому что он был поклонником их таланта? В это верится с трудом. Ведь никто не пощадил великого Михоэлса, убитого в Минске и многих, многих других… Но факт остаётся фактом. По каким-то причинам первый секретарь питал к ним “слабость” и постоянно опекал. Во всяком случае, идея создания джаз-оркестра БССР под руководством Эдди Рознера принадлежала именно ему. Он же помог сохранить оркестр во время войны и создать новый, третий состав в 50-е годы.
Итак, благодаря поддержке Пономаренко, были выполнены все условия, поставленные Рознером: лучшая аппаратура, декорации, костюмы, высокая зарплата, администратор и, даже, переводчик. Вскоре такой оркестр был создан. В его состав вошли еврейские музыканты-беженцы из Польши и Германии.

Премьера состоялась в Минске. На спектакле присутствовал весь верхний эшелон власти. Успех был ошеломляющим и грандиозным. Рознер создал впечатляющее “западное” шоу. Показал принципиально иной уровень сценической эстетики и профессионализма. Ведь советские эстрадные коллективы, при всей их талантливости, несли “печать” социальных условий, в которых они существовали.

По традиции все музыканты были в белых костюмах. Рознер выглядел эффектно, в безукоризненно сидящем кремовом токсидо. В сиянии прожекторов сверкала его золотая труба - награда за победу на международном конкурсе. Исполнительская манера музыканта напоминала стиль Луи Армстронга. Не случайно великий “Сэчмо” подарил ему на встрече в Милане свою фотографию с многозначительной надписью: “Белому Луи Армстронгу”. Зрители были заколдованы артистизмом Рознера и его ослепительной завораживающей улыбкой. Впрочем, улыбаться умел весь оркестр. Любимая команда маэстро во время концерта: “Smiling!”

С Минска началось трёхмесячное турне коллектива по Советскому Союзу. Музыканты имели прекрасные условия для работы и выступали с большим успехом. Постепенно происходило и знакомство с советской действительностью. На гастролях в Грузии они впервые узнали о массовых репрессиях. Там же состоялся “особый”, их самих ошеломивший, концерт.

Совершенно неожиданно музыкантов посадили в специальный самолёт и привезли в Сочи. Сутки они провели без сна, а на следующий день их привезли в театр. Вся территория театра была оцеплена офицерами НКВД. Артистов тщательно обыскали. Атмосфера была настолько напряжённая, что никто не разговаривал даже в гримуборных.

По традиции оркестр начинал играть при закрытом занавесе. Когда его подняли, оказалось, что зрительный зал пуст. Только в ложах по обе стороны от сцены были плотно закрыты шторы. Выступать было очень тяжело. Ведь любому артисту нужен живой зритель. А тут после каждого номера - глухая, гнетущая тишина.

Наконец, “пытка” закончилась и музыканты покинули театр в гробовом молчании. В ту ночь никто не спал и не “юморил”, как обычно. В шесть утра похоронная атмосфера была нарушена телефонным звонком. Администратор оркестра Давид Рубинчик трясущимися руками схватил трубку. После разговора он долго стоял и молчал, как-будто что-то в горле мешало ему говорить. Потом очень тихо произнёс: “Мне было сказано, что Хозяину концерт понравился”.

Атмосфера страха сохранялась и во время войны. В канун 1943 года оркестр c особым успехом гастролировал во Владивостоке, где половина зрителей состояла из американских моряков. Стиль игры Рознера и репертуар был им близок. Почти каждый номер вызывали на “бис”. На встрече Нового года американцы оказывали артистам особые знаки внимания, произносили в их честь тосты. Но музыкантам приходилось отделываться лишь улыбками. Общаться им “не рекомендовали”.

К этому времени состав оркестра делился на “беженцев”, попавших в Россию по воле обстоятельств и тех, кто вырос в Союзе и был прислан на доукомплектацию.

Конферансье Юрий Благов решил, что он человек советский и бояться ему нечего. В январе он “пообщался”, а в феврале за ним пришли двое, произвели обыск и повели к машине. Рознер был смертельно бледен. У него дрожали губы и руки. Только администратор спросил:

- Товарищ Благов к вечеру вернётся?

- Выступайте без него,- ответил один из “гостей”.

Другой случай произошёл с гитаристом Луи Марковичем и его женой. Пара была приглашена на обед в ресторан сыном китайского дипломата-большим поклонником джаза. Они захватили с собой своего друга-скрипача оркестра (тоже “беженца”), женатого на советской гражданке. На следующий день Марковичей вызвали “куда следует” и спросили:

- Почему вы жаловались, что вам плохо живётся в Советском Союзе?

На первый раз их отпустили. Вторую же пару почему-то никуда не вызывали!

Памятным для коллектива был концерт для бойцов Первого Белорусского фронта, под командованием Рокоссовского.

Концерт состоялся в небольшом клубе. Рокоссовский вёл себя странно: абсолютно не улыбался и не аплодировал. Рознер, видя его поведение, был на грани нервного припадка. Он почти не мог играть. В этот момент вошёл адъютант Рокоссовского и передал, что концерт генералу нравится и просил не обращать внимание на то, что внешне он не реагирует. Настроение Рознера заметно улучшилось, и второе отделение прошло на подъёме.

Как-только закрылся занавес, Рокоссовский поднялся на сцену. Он лично поблагодарил Рознера, пожал ему руку и извинился за хриплый голос. Горло его было забинтовано после ранения.

Популярность Рознера и его оркестра росла. Тем не менее, все выходцы из Польши, включая Эдди и его семью, за два года до Победы вступили в Союз польских патриотов. Хотя у них не было документов, этот акт они расценивали, как сохранение польского гражданства, несмотря на свои советские паспорта и советское подданство.

Однажды, придя на очередной концерт, Рознер не досчитался двоих музыкантов - братьев Альберта и Метека Гаррисов. Через два дня выяснилось, что польские лётчики перевезли их на военном самолёте в Варшаву без паспортов и виз. Их побег власти расценили, как дезертирство. Все песни Гаррисов были изъяты из концертной программы и с пластинок. В том числе, знаменитые “Мандолина, гитара и бас” и “Тиха вода”.

Когда война закончилась, Рознера вызвали в Ленинград и сказали, что только он в состоянии создать по-настоящему яркое, праздничное, развлекательное шоу, посвящённое Победе. И маэстро с блеском справился с задачей. В июле 1945 года состоялась премьера эстрадного представления “Вот мы и празднуем!” После шумного успеха в Ленинграде, программу привезли в Москву. Билеты были распроданы за месяц вперёд.

Но, как говорят, “недолго музыка играла”. Когда режим начал “закручивать гайки”, пришла комиссия и “обнаружила дешёвую развлекательность и безыдейность программы”. В газетах запестрели статьи: “Низкопоклонство”, “Третьесортный трубач из кабаре”…

Рознер был глубоко возмущён и потрясён. Он поехал в Минск к Пономаренко, но был принят лишь его адъютантом. Тот посоветовал Эдди успокоиться, отдохнуть в Сочи и вручил ему две путёвки в санаторий. Оркестр же, по его мнению, мог выступать некоторое время и без руководителя. Надо было лишь “подчистить” репертуар!

Однако без Эдди оркестр большого успеха не имел. Все ждали его возвращения. Он не приезжал и не подавал никаких вестей. И, вдруг, правительственная телеграмма: “Снять с афиши фамилию Рознера”. И следом за ней другая: “Расформировать джаз БССР”.

Что же произошло?

Оказалось, что Рознер с женой и дочерью вместо санатория поехал во Львов. Там формировались эшелоны польских беженцев для отправки на родину. Настроение у маэстро было такое, что ждать официального оформления он не хотел и решил уехать в Польшу любым путём. И здесь, к несчастью, “сработала” страсть Рознера к рискованным авантюрам.

Ещё в оккупированной Варшаве он, под влиянием момента, подвергал себя и свою семью неоправданному риску. Когда квартиры Камински и Рознера сгорели, и они ютились в полуразрушенных комнатках и голодали, Эдди, не сказав никому ни слова, направился в комендатуру гестапо, представился немцем, у которого мать якобы была итальянкой (чтобы объяснить свой смуглый цвет лица), заявил что застрял в городе из-за бомбежки и потребовал снабдить его продуктами. Ему поверили и послали с ним солдата на мотоцикле, гружёного всякой снедью. Эта авантюра могла дорого обойтись. Но тогда Рознеру повезло… На этот же раз фортуна от него отвернулась. Он рискнул купить фальшивый паспорт. Кто-то донёс и его арестовали. Маэстро был сурово наказан. Он получил 58 статью и 10 лет лагерей за измену родине. Рут Камински арестовали на следующий день и сослали на 5 лет в казахские степи, в город Кокчетав. Их 4-х летняя дочь оставалась у чужих людей, пока за ней не приехала друг их семьи Дебора Марковна Сантатур. (На снимке Эдди, дочь Эрика и жена Рут Камински. 1954 г.)

Так, в начале 1947 года Рознер оказался за колючей проволкой. Но и там он продолжал работать по профессии. Организовал эстрадный оркестр из заключённых. Получал благодарности за концерты от лагерного начальства. Как руководитель, имел отдельную комнату, где жил, сочинял музыку и делал аранжировки. Так что магаданский хлеб ел не зря!

Зимы на Колыме были лютые. Полноценное питание отсутствовало, и Эдди заболел цингой. Положение было критическое - трубач без зубов! Срочно нужен был чеснок. Его спасла одна из танцовщиц лагерного оркестра - Марина. Позже они сошлись, и у них родилась дочка Ирина. Официальные отношения так никогда оформлены и не были. После освобождения Рознер оставил эту семью, но всегда поддерживал с ней хорошие отношения.

Благодаря смерти Сталина его магаданская “гастроль” закончилась досрочно. Маэстро был полон планов создать новый оркестр. Первым делом он решил поехать в Белоруссию, заслуженным артистом которой он был. В Минске егo встретили доброжелательно, но один из работников ЦК всё же спросил: “Что будет опять жидовский состав?” После этой фразы Рознер твёрдо решил создавать оркестр в Москве. Его поддержал всё тот же Пономаренко, который в этот период занимал должность министра культуры РСФСР.

Подготовка программы шла успешно. Репертуар был разнообразен. Маэстро включил джазовые хиты: “Сент-Луис блюз”, “Караван” Эллингтона, свою пьесу “1001 такт в ритме”, собственные аранжировки вальсов И.Штрауса и романса “Очи чёрные”, песню братьев Гаррисов “Мандолина, гитара и бас” в исполнении трио Павла Гофмана, Юрия Цейтлина и Луи Марковича…

Во время репетиций на себя обращала внимание одна “странность”. Будучи концертирующим трубачом, Рознер ни разу не взял в руки инструмент! Он только объявлял, где и когда будет солировать. Музыканты перешёптывались, но маэстро не мог им признаться, что причиной был глубокий невроз, развившийся у него в лагере. Там, из-за цинги, он перестал заниматься, и, с тех пор, его преследовала мысль, что больше он никогда играть не сможет! К концу репетиций, он всё же нашёл в себе силы преодолеть страх и заиграл. Правда, не так как раньше, но талант импровизатора его спасал.

На премьере рознеровский оркестр, одетый, как обычно, в белых тонах, выглядел очень красиво. Сам маэстро был, как всегда, элегантен, но бледен, как полотно. Нешуточное дело, после 8 лет лагерей выйти на большую сцену!

Оркестр начал играть за закрытым занавесом. Hа седьмом такте раздалась традиционная команда Рознера “Auf!” (”Вверх!”). Это означало открыть занавес. Маэстро, как всегда, блестнул трубой из-за кулис, а затем вышел на авансцену, но играть не смог. Аплодисменты заглушали оркестр.

Рознер был из породы тех музыкантов, которые на сцене всегда играли лучше, чем на репетиции. На этот раз всё было иначе. Он был очень напряжён, сильно волновался, и было заметно, как дрожат его руки. Только после первых концертов боязнь сцены и публики стала проходить. Успех помог ему восстановить уверенность в себе. Так феникс восстал из пепла!

В Москве, после долгой разлуки, он встретился с женой и дочерью. Они решили рассказать друг другу правду о том, как провели эти годы. Рознер сознался, что у него в лагере была другая семья. Рут всё поняла и простила. Затем настала её очередь исповедоваться. И она рассказала о встрече в ссылке с польским врачом - таким же одиноким человеком, как и она…

Ярость Эдди была беспредельна. Он был патологически ревнив, консервативен, и право на измену признавал только за мужчиной. Вместо перемирия состоялся развод. Рут, забрав дочь, уехала к матери в Варшаву. Там им опять помог Пантелеймон Пономаренко, который в ту пору был советским послом в Польше
Правда, в середине 50-х Эдди пожалел о своей “глупости”. Набрался мужества и позвонил им в Варшаву. Но, как говорят, “пoезд уже ушёл”. За несколько дней до его звонка Рут вышла замуж. Сам он несколько позже сошёлся с танцовщицей оркестра Галиной Ходес. Впоследствии она стала его третьей женой.

Романтических историй в жизни у маэстро было множество. Он был очень привлекательным и сексуальным мужчиной. Буквально “купался” в женском обожании. Был влюбчивым и ревнивым, милым и капризным, потому что знал, что ему всё простят. Он мог ухаживать за женщиной всего один вечер. Неважно добивался он своего или нет. Это был для него стимул для творческой работы. После этого могла родиться песня, или он выходил на сцену, заряженный новым чувством. Людмила Гурченко называла его суперменом. Когда он появлялся, рассказывала она, сразу приходила “волна”. Все “подбирались”, поправляли осанку, “зажигались изнутри”.

Но с музыкантами Рознер обращался очень жёстко и безжалостно. Придирался, говорил грубости по-русски или по-польски. Как-то раз он обидел первого трубача, который на концертах, незаметно исполнял за него самые высокие ноты (Эдди не мог их брать из-за перенесённой им цинги). И трубач решил его проучить. Представьте себе ситуацию: Рознер завершает соло, добирается до высоких нот и… - молчание. Он оборачивается, ругается и начинает соло сначала. Доходит до высоких нот и…- опять пауза. Можно себе представить как “уютно” он чувствовал себя на сцене!..

Оркестр Рознера был школой для многих музыкантов, приобретших со временем большую известность. Среди них Юрий Саульский, Владимир Терлецкий, певицы Майя Кристалинская, Капитолина Лазаренко, Нина Дорда, Мария Лукач, Ирина Бржевская, Нина Пантелеева, Гюли Чохели, квартет “Аккорд”. Кстати, последний снимался в “Карнавальной ночи”, которую озвучивал оркестр Рознера. Позже, вместе с Людмилой Гурченко, коллектив участвовал в записи пластинки шлягеров из этого кинофильма.

В это же время огромным тиражом вышла пластинка с песней Рознера “Может быть” в исполнении Капитолины Лазаренко. Эта песня была очень популярна и в Польше. Её именем поляки даже назвали духи. Их потом экспортировали в Россию, где они пользовались огромным спросом.

1957 год ожидался быть очень интересным. Оркестру поручили закрытие сезона в “Эрмитаже”, что считалось почётным. Им предстояли летние гастроли в Одессе и участие во Всемирном фестивале молодёжи и студентов в Москве.
В Одессу оркестр ехал поездом, а Рознер - за рулём собственной американской машины “Форд-8″, которую ему подарил всё тот же Пономаренко от имени правительства БССР. Он пригласил с собой в поездку администратора Мишу Сантатура и тромбониста Андрея Хартюнова.

Эдди любил кататься “с ветерком” и часто нарушал правила уличного движения. Перед Днепропетровском он, обгоняя идущую впереди машину, выехал на встречную полосу, и в него на полной скорости врезался грузовик. Миша Сантатур скончался на месте (Напомню, что его мать приютила когда-то дочь Рознера). Тромбонист получил сотрясение мозга и тяжёлые переломы, а Рознер - сильный удар в челюсть. Он потерял сознание и едва не лишился ноги.

Рознеру грозили три года тюрьмы. И, вдруг, “сработал” счастливый случай. В честь Всемирного фестиваля вышел Указ о закрытии всех уголовных дел, в которых предполагалось наказание до трёх лет!

Итак, маэстро был свободен, и после выздоровления продолжал выступать. Его песни и оркестровые произведения исполнялись другими коллективами, и часто звучали на радио. Кроме всего, Эдди стал москвичом.

Купил кооперативную квартиру в доме рядом с театром “Эрмитаж”.

Рознер по своей природе был “бойцом” и привык лидировать в своем деле. Но к успехам своих коллег относился ревниво и даже недоброжелательно.

По-прежнему лучшие площадки занимал Леонид Утёсов. А тут ещё на эстраде появились новые конкурентоспособные коллективы: Олега Лундстрема, Константина Орбеляна, Константина Певзнера, Анатолия Кролла. Работать становилось всё труднее. Самочувствие ухудшалось. Мучили приступы желче-каменной болезни. Иногда перед выступлением маэстро сам колол себе обезболивающее и шёл на сцену. Морально страдал он и от прогрессирующей лысины. Его жена перед концертом закрашивала её тушью для ресниц, чтобы она не сверкала сквозь редкие чёрные волосы.

Произошли изменения и в поведении Рознера на сцене. Раньше он был очень скуп на выходы. В течение двух отделений появлялся считанное количество раз, и каждый выход был продуман, отработан и становился для зрителей праздником. Зал ждал маэстро - знаменитого трубача, артиста со сверкающей улыбкой, элегантным поклоном и безукоризненными манерами. Теперь же Эдди находился на сцене слишком много, и он невольно становился объектом второго плана.

Несмотря на то, что оркестр по-прежнему делал сборы, Рознеру снизили зарплату. Он возмутился и наотрез отказался работать в таких условиях.

А его никто и не задерживал. Так, неожиданно, выдающийся маэстро стал безработным, а его прекрасный оркестр “развалился” в один день.

В 1968 году Эдди сделал последнюю попытку создать оркестр в Гомеле, но по финансовым причинам этот коллектив долго не просуществовал.

Рознер возвратился в Москву и начал оформлять документы на выезд в Западный Берлин. Он долго находился “в подаче”, но был уверен, что его выпустят. “Я старый человек и никому не нужен”, - говорил он. В 1972 году он навсегда покинул Россию. Вместе с ним выехала его жена Галя с дочерью от первого брака и зятем. Впоследствии дочь Ирина (рождённая в лагере) также присоединилась к ним.

О его приезде в Германию узнали Рут и Эрика. В это время они уже жили в Нью-Йорке и пригласили его туда. Он, конечно же, полетел к своей любимой жене и уже совсем взрослой дочери.

Успел Эдди и немного попутешествовать. Любил посылать своим друзьям в Россию юмористические открытки. Он строил и разные творческие планы. Ему собиралась помочь берлинская еврейская община, “Дюк” Эллингтон, правительство ФРГ… Но беда была в том, что маэстро был слишком усталым и больным. Ему было всё труднее заставить себя работать. Всё чаще приезжала “Скорая помощь”. 8 августа 1976 года Рознера не стало. Его похоронили на еврейском кладбище. Рядом с его именем на скромном могильном камне следовало бы написать - Маэстро.

ВМЕСТЕ.ОРГ

Опубликовано в 6:18 Комментариев (0)

04.04.2008

Луи Армстронг: моя жизнь в музыке

Я родился в 1900 году. Мой отец Вилли Армстронг и моя мать Мэй Энн, или Мэйэнн, как все ее называли, жили тогда на маленькой улочке, называемой Джеймс Элли, в густонаселенной части Нью-Орлеана. Именно эти места городские хулиганы обычно избирали для своих столкновений и драк, не обходившихся без поножовщины и стрельбы. Этот квартал населяло столько народа, сколько вы вряд ли могли бы увидеть сразу где-нибудь в другом месте. Тут жили священнослужители, шулера, дешевые сводники, воры, проститутки и масса детей. Здесь помещались бары, хонки-тонки и салуны, и многие женщины всевозможными хитростями стремились залучить гостя в свои жилища.

Мэйэнн говорила, что в ночь, когда я родился, здесь, в Элли, была большая пальба и двое парней остались лежать мертвыми. Это произошло в большой праздник 4 июля. В этот день в Новом Орлеане почти всегда что-нибудь да случается, потому что празднующие не расстаются с пистолетами, револьверами или каким-нибудь другим оружием.

Была ли моя мать когда-либо дурной женщиной, я не могу сказать, если да, то она старалась скрывать это от меня.

Дети, которые росли в этом районе Нового Орлеана, ходили всегда босиком. Мы постоянно резали себе ноги осколками стекла или гвоздями. Мама и еще несколько соседок ходили на железнодорожные пути и наполняли корзины промасленной травой, эту траву кипятили до тех пор, пока она не становилась клейкой, и накладывали на раны. Спустя два или три часа мы, ребятишки, вставали с кровати и бежали на улицу играть, как будто ничего не случилось.

На углу улицы, где я жил, помещался знаменитый Фанки Батт, где я впервые слышал игру Бадди Болдена.

Старый Бадди Болден дул в свой корнет с такой силой, что я, наверно, удивился бы до смерти, если бы у меня хватило легких хотя бы на то, чтобы наполнить этот корнет воздухом. Повсюду Бадди Болдена считали великим музыкантом, но я думаю, что он дул в него уж слишком сильно. Больше того, по-моему, он вообще дул в него неправильно. Во всяком случае, он в конце концов сошел с ума. Имейте это в виду.

Королем всех музыкантов был Джо Оливер, прекраснейший из трубачей, когда-либо игравших в Новом Орлеане. Тогда, в возрасте пяти лет, я еще не играл на трубе, но в этом инструменте было что-то такое, что привлекало мое ухо. Я научился чувствовать разницу между Бадди Болденом, Кингом Оливером и Банком Джонсоном.

…С Артуром Брауном я подружился в школе. Это был очень привлекательный юноша: красавец, кавалер — девчонки сходили по нему с ума. Я восхищался его искусством обхождения с ними. Он встречался с девушкой, у которой был младший брат, отчаянный задира. Я бы сказал даже, чересчур отчаянный: вечно он возился с пистолетом или с ножом. Мы не обращали на него особого внимания, но однажды этот молодец наставил свою пушку на Артура Брауна и говорит: «Сейчас стрелять буду». Тут же он преспокойно нажал курок — раздался выстрел, и Артур Браун свалился на землю с пулей в черепе.

Чтобы похоронить Артура как следует, мы собрали деньги и наняли духовой оркестр. Красивые девушки, с которыми Артур дружил, пришли на его похороны со всего Нового Орлеана.

Все плакали. Гроб несли мы, мальчишки-подростки. Оркестр, который мы наняли, оказался самым прекрасным из всех, которые я когда-либо слышал. Это был Онвард Брасс Бэнд. Джо Кинг Оливер и Эмануэль Перез играли на корнетах. Громадный Эдди Джексон играл на тубе. Но лучше всех был Блэк Бэнни, игравший на большом барабане. Мир много потерял, не успев познакомиться с Блэком Бэнни до того дня, когда его убила какая-то проститутка.

Похоронная церемония в Новом Орлеане исполнена скорби до того момента, покуда гроб не будет опущен на дно могилы и пока священник не скажет: «Прах еси — в прах обратишься». После того как покойник окончательно займет свое место на глубине шести футов под землей, оркестр разражается одной из добрых старых мелодий вроде «Didnt he rumble» («Разве не погулял он в свое время?»), и все присутствующие оставляют свою печаль позади. Особенно когда Кинг Оливер играет последний квадрат октавой выше, чем обычно.

Как только оркестр трогается с места, все следуют за ним, раскачиваясь из стороны в сторону, описывая зигзаги на мостовой от одного тротуара до другого, подхватывая на пути тех, кто опоздал на похороны. Среди этих людей — их называли «второй линией» — оказывалось и много случайных прохожих, приставших к процессии из любопытства или из желания послушать музыку. Многие шли за оркестром несколько кварталов, а некоторые оставались с ним до самого конца церемонии. Семья покойного запасала заранее кофе, сыр, печенье на всю ночь, так что люди, которые приходили петь гимны над гробом, могли есть и пить в свое удовольствие. Я усердно посещал такие поминки и руководил пением.

…Кид Ори и Джо Оливер объединились и создали один из самых горячих джаз-бэндов, когда-либо звучавших в Новом Орлеане. Они частенько разъезжали по городу на открытой платформе, выступая в качестве живой рекламы танцевальных вечеров или каких-нибудь других общественных развлечений. Когда они встречали другую повозку с конкурирующим оркестром, Джо и Кид Ори начинали работать вовсю. Они выкладывались начисто и выдавали такую потрясающую музыку, что толпа вокруг сходила с ума. Тогда другой оркестр решал, что лучше им прекратить это состязание и убраться куда-нибудь в другое место.

Едва ли не самым приятным из всего, что Джо Оливер сделал для меня в пору моей юности, был один его подарок — старый-престарый корнет, на котором папа Джо играл много-много лет. Я горжусь этим корнетом и бережно храню его всю жизнь. Я играл на нем очень-очень долго, прежде чем судьба позволила мне сменить его на другой.

Корнеты были тогда намного дешевле, но новые они стоили все же около шестидесяти пяти долларов. Нужно было быть богатым музыкантом, чтобы купить инструмент за такую цену. Я приобрел свой первый новый корнет в рассрочку по принципу «маленький взнос сейчас, остальные потом». Корнетисты имели обыкновение закладывать свои инструменты, когда наступало затишье в похоронах, парадах, танцевальных вечерах и пикниках. Несколько раз я тоже закладывал мой корнет в ломбард и добывал под него немного денег.

Я встретил девушку по имени Айрин, которая только что приехала из Мемфиса (Теннесси) и не знала в Новом Орлеане ни единой души. Она связалась с одним игроком по имени Чики Блэк, жившим по соседству со мной, и захаживала в хонки-тонк, где я играл. Часа в четыре или в пять, когда близилось утро, все девочки заходили к нам в бар. Они просили нас играть им что-нибудь из прекрасных старых блюзов и покупали нам вино, сигареты и все, что мы хотели.

Я заметил, что у всех дела идут хорошо, кроме Айрин. Однажды утром во время перерыва я разговорился с ней, и она мне рассказала свою историю. Чики Блэк забирал у нее каждый заработанный ею цент, и она два дня уже ничего не ела. Она была такая несчастная и заброшенная — какой-то жалкий пучок салатных листьев, — что сердце у меня не выдержало. Я зарабатывал за ночь доллар и двадцать пять центов. Это были большие деньги в те дни, конечно, если их удавалось получить: иногда нам платили, а иногда и нет. Во всяком случае, я отдавал Айрин большую часть денег, пока она не встала на ноги.

…«Кирпичный дом» в Гретне, штат Луизиана… За всю жизнь ни разу не приходилось мне играть в таком бандитском притоне! Это был типичный хонки-тонк, где по субботам рабочие с плотин развлекались в обществе девушек, совершавших регулярные рейсы от стойки бара к танцевальной площадке и обратно. Эти ребята все время пили и дрались друг с другом: бутылки со свистом летели мимо эстрады, где мы сидели, стрельба и поножовщина не прекращались ни на минуту. Но я словно не замечал всего этого — так я был счастлив, что могу играть хоть где-то.

Три субботы подряд я замечал, что какая-то девушка бросает на меня томные взоры. Я продолжал играть как ни в чем не бывало, но стал отвечать ей выразительными взглядами. Красотку звали Дейзи Паркер.

И все-таки я не очень-то верил тому, что нравлюсь Дейзи, покуда не повидался с ней в одной из комнат на втором этаже «Кирпичного дома»…

Мы встречались еще несколько раз, и в конце концов оказалось, что Дейзи и я втрескались друг в друга накрепко.

Дейзи шел двадцать второй год, мне было восемнадцать. И я был увлечен ею, что не задумывался даже, есть ли у нее «старик», иными словами, законный муж. Она жила во Фритауне, маленькой деревушке между Гретной и Алджером. Дейзи часто приглашала меня зайти к ней как-нибудь днем в гости, и я, естественно, считал, что она живет одна, как и другие девушки ее профессии, с которыми мне случалось иметь дело.

И как-то после полудня решительно принялся одеваться. У меня был один-единственный костюм, и я берег его как зеницу ока, чистил и гладил каждый день. Мэйэнн, у которой я в то время жил, заметив мои сборы, спросила:

– Куда это ты направляешься, сынок? Такой шикарный и в полном параде…

– Да никуда особенно, мама. Просто захотелось надеть воскресный костюм, — ответил я.

Она дала мне славную затрещину и пошла на кухню помешать красную фасоль с рисом, которые варились на плите.

Было уже полчетвертого, когда я добрался до Фритуана.

Не успел я постучать, как Дейзи сразу выбежала на порог, лицо ее было — одна сплошная улыбка. Она ввела меня в гостиную, закрыла дверь, и мы поцеловались так крепко, что у меня в глазах потемнело. Потом она взяла у меня шляпу, положила на старую-престарую швейную машину, и мы целовались до тех пор, покуда нам не помешал внезапный стук в дверь.

– Кто там? — спросила Дейзи, вся задрожав.

Оказалось, что это был ее «старик», который, к моему удивлению, знал все обо мне и Дейзи еще с той первой нашей ночи в «Кирпичном доме». Что есть сил хлопнув дверью, он ворвался в комнату.

Надо было как можно скорее убираться из этого дома. Я ясно помнил, как Дейзи взяла мою шляпу и положила на швейную машину, и понимал, что достать ее оттуда ничего не стоит, но у меня не было времени надеть ее на голову.

Мне удалось выбраться на улицу прежде, чем «старик» обратил на меня внимание. Сев в автобус, я все еще продолжал держать шляпу в руках. Мне и не пришло в голову надеть ее, пока я не оказался в безопасности на пароме, возвращавшемся в Новый Орлеан. Еще ребенком я убедился, что выгоднее бежать без шляпы, держа ее в руке, — так можно развить большую скорость.

Прошло еще немного времени, и в один прекрасный день я узнал, что не кто иной, как Дейзи, шляется по Либерти и Пердидо-стрит, разыскивая меня. Вот это был сюрприз! Она увидела меня, но я, сделав вид, что ничего не замечаю, продолжал стоять на углу вместе с ребятами, которые только что вернулись с работы на угольном складе. Она бросилась ко мне с поцелуями, плакала и рыдала: «Я должна была увидеть тебя!»

Ребята, наблюдавшие за этой сценой, подначивали меня: «Валяй, Диппер! Тебе здорово повезло, такая красотка и готова отдать тебе сердце. Не упускай случая».

Мы прошли по Рэмпарт и Лафайет-стрит к отелю Кида Грина и взяли там комнату на один вечер, чтобы было где посидеть и потолковать о разных разностях.

Очутившись вместе с Дейзи в отеле Кида Грина, я получил отличную возможность испытать ее как следует. О ней нельзя было сказать «прелестна, но глупа», наоборот, она отличалась рассудительностью и умела зарабатывать деньги. Зато ревнива она была как черт.

Наверняка в детстве ее ужасно избаловали родители, давали ей полную волю делать все, что захочется. Вечно прогуливала она уроки и выросла, так и не получив никакого образования, не кончив даже начальной школы, которую кончают все ребята. Потом я узнал, что она не умела ни читать, ни писать. Умела она только скандалить и драться.

Но вот ведь как смешно получается, когда двое влюблены, — сколько бы у них не было недостатков, как ни изводили бы они друг друга, любовь начисто заслоняет все от наших глаз. Так что, как только я понял, что по-настоящему люблю Дейзи, я перестал бороться с собой и дал волю чувству. Выйдя из отеля Кида Грина, мы пошли прямо в мэрию и заключили брак.

…Мы жили на втором этаже, и наша галерея была совсем ветхая, покосившаяся и сильно протекала; когда шел дождь, там образовывался настоящий водопад.

В то время у нас жил Кларенс — внебрачный сын моей кузины Флоры Миллс. Ему было около трех лет, и он еще ходил в одной рубашонке. Малыши любят ползать по всему дому, и Кларенс не составлял исключения. В тот день дождь лил как из ведра, Кларенс возился с игрушками, которые я ему подарил, в задней комнате, служившей нам кухней, и мы не заметили, как он перебрался оттуда на галерею.

Мы слушали пластинки, когда до нас донесся ужасный вопль. Я бросился к черному ходу, чтобы узнать, что случилось, и страшно испугался: Кларенса нигде не было, слышался только его рев. Очевидно, потоком воды его смыло с веранды, и он упал на землю. Любой другой ребенок наверняка разбился бы, но Кларенс после этого только маленько отстал в умственном развитии по сравнению с другими детьми.

Позже я обращался к лучшим докторам, и все они сходились на том, что падение с галереи сделало его слабоумным на всю жизнь. Когда он подрос, я отдавал его в самые разные школы. Определил я его было и в католическую школу; они продержали его там несколько месяцев, но потом отослали обратно, сказав мне то же самое, что и все остальные. Мне так опротивела вся эта их возня с испытаниями умственных способностей бедного мальчишки, что я решил взять дело в свои руки и стал учить его сам.

Поскольку Кларенс всегда был нервным ребенком и не мог зарабатывать себе на жизнь, я установил такой порядок, при котором он был бы счастлив до конца своих дней. Я постарался обучить его необходимейшим в жизни вещам, таким, как вежливость, уважение к людям и, наконец, здравый смысл. Я всегда устраивал так, чтобы кто-нибудь присматривал за ним, когда мне нужно было уезжать или идти работать. Музыканты, актеры — вообще все, с кем я знакомил Кларенса, — все относились к нему очень хорошо.

В те дни, когда я не играл с Кидом Ори на похоронах или на парадах, я отправлялся к устью Нью Бэйсин Канал потолкаться около угольных барж. Мы, молодежь, поджидали их прихода, чтобы подработать на разгрузке. Большие глыбы угля мы складывали в холщовые мешки, а мелочь рассовывали по углам палубы. Эту мелочь мы покупали по дешевке, уносили в мешках, а потом продавали по пяти центов за ведро. Вот так я зарабатывал на жизнь, когда женился на Дейзи.

Однажды мы хоронили члена нашего клуба — Демократического клуба общественной взаимопомощи и развлечений. Все члены клуба должны были явиться в черных или хотя бы темных костюмах. Мне как раз посчастливилось к этому времени выкупить из заклада мой парадный костюм.

По соседству с нами проживала девушка по имени Релла Мартин, в которую я был когда-то влюблен. В день похорон, когда тело покойного еще находилось в церкви, я стоял на углу, болтал с Реллой и моим близким другом по прозвищу Литтл-Хэд. На мне были новенькая стетсоновская шляпа (точно такая, как в песне «Сэйнт-Джемз Инфермари»), мой чудесный выходной костюм и сверкающие ботинки. Одним словом, вид у меня был что надо. Мне предстояло сопровождать гроб. Внезапно я увидел Дейзи, бегущую к нам.

– Детки, — сказал я друзьям, — сюда приближается Дейзи.

Они знали, какая она ревнивая, и Релла сочла за благо оставить нас вдвоем с Литтл-Хэдом. Дейзи подходила все ближе, мы стояли молча, она тоже не вымолвила ни слова. Внезапно она выхватила бритву. Я отпрянул назад и обратился в бегство. Ноги у меня были в то время проворные, и я взял хороший старт. Но, перелетая через канаву, я уронил мой прекрасный стетсон. Дейзи была в такой ярости, что схватила мою шляпу и принялась кромсать ее. Великий Боже! В те дни, если парень носил стетсон, его все считали широкой натурой. Нам, бедным молодым музыкантам, приходилось экономить месяцами, чтобы скопить необходимые пятнадцать долларов. Мы мечтали об этой шляпе так страстно, что откладывали каждый пятицентовик, и все-таки далеко не каждый мог собрать нужную сумму. Некоторые покупали шляпу в рассрочку и, случалось, выплачивали почти всю сумму, но из-за затруднений с деньгами не могли сделать последний взнос. Тогда магазин отбирал шляпу и продавал ее другому человеку. В те дни это была всем шляпам шляпа, и я долго урезывал себя во всем и копил деньги, лишь бы иметь возможность ее приобрести. Теперь вы понимаете, почему я так разъярился, когда Дейзи искромсала мой стетсон. Я уже готов был повернуть обратно и задать ей как следует, но мои друзья по клубу схватили меня в охапку и убедили, что никаких шансов на выигрыш у меня нет.

Когда все было кончено, я бросился домой. Дейзи там не оказалось. Как выяснилось, она сидела на окне этажом выше с десятком кирпичей под рукой. Только я собирался повернуть ключ в замке, как один из этих кирпичей угодил в дверь. Бам! Я так и присел. Каково же было мое изумление, когда, обернувшись посмотреть, откуда летят кирпичи, я увидел Дейзи, сыплющую ругательствами. Мне ничего не оставалось, как увертываться от ее «снарядов», дожидаясь, покуда у нее не кончится боевой запас. Но тут она ринулась вниз, чтобы схватиться со мной врукопашную.

Не знаю, что она кричала, потому что меня там уже не было. Кто-то вызвал по телефону полицию. Услышав колокол полицейской машины, я помчался к забору и набрал такую скорость, что перемахнул через него, даже не задев досок.

Я затесался в похоронную процессию, возвращавшуюся в свой клуб. Там я одолжил отличную шляпу у приятеля и тут же забыл про ту, которую разодрала Дейзи. Я обо всем этом забыл, как только услышал духовой оркестр, — он играл один из тех восхитительных похоронных маршей, которые звучали так нежно, сладостно и задушевно, что вы прямо-таки ощущали музыку где-то внутри себя.

…К 1922 году я стал столь популярен в Новом Орлеане, что мог играть на любой вечеринке. Джо Оливер, который покинул Новый Орлеан в 1918 году, процветал сейчас в Чикаго. Он слал мне письма и телеграммы, прося приехать к нему и играть в его оркестре. Я и приехал.

…Зал был забит людьми, так что Джо и его ребята не могли видеть меня, пока я не подошел почти к самой сцене. Но вот они заметили меня, и, казалось, все черти вырвались на свободу. Все парни одновременно подпрыгнули, крича: «Он здесь! Он здесь!» Джо Оливер снял ноги с плевательницы, на которой он обычно их держал, когда играл на своем корнете. (У него была личная плевательница, так как он все время жевал табак.)

– Подождите минутку, дайте мне взглянуть на него, — сказал он ребятам, — я же целые годы не видел этого коротконогого дьявола.

Он всегда звал меня «коротконогим», когда навещал в хонки-тонк в Нью-Орлеане. Джо стал расспрашивать меня обо всем. Он был рад до смерти, что я стал постоянным членом знаменитого «Таксидо Брасс Бэнд» и играл на пароходе.

– Здорово, сын! Я горжусь тобой, — сказал он, — ты побывал в самой лучшей компании.

Когда шоу закончилось, Джо повел меня к себе домой, он жил прямо тут же, за углом от Линкольн-Гарденс.

По дороге Джо сообщил, что у меня будет комната с собственной ванной.

– Ванна? Собственная ванна? Что это такое? — спросил я.

В Новом Орлеане мы вообще никогда не слыхали о ванне, тем более о собственной.

… На мне был старый поношенный смокинг, уже изрядно послуживший мне. Конечно, я вычистил и отутюжил его, чтобы по возможности не бросалось в глаза, какой он старый и потрепанный, пока не подойдешь поближе и не увидишь заплаты. Во всяком случае, я считал, что выгляжу достаточно элегантно.

Зал был полон прекрасных музыкантов из даунтауна.

Я несказанно волновался, занимая свое место рядом с такими музыкантами, как Джонни и Бэйби Доддз, Оноре Дутрей, Билл Джонсон, Лил Хардин и сам Кинг Оливер. Было очень приятно вновь играть с Бэйби Доддзом. Я с радостью узнал, что он бросил пить и опять вернулся к музыке.

Когда в ту ночь мы выпалили свою первую ноту в Линкольн-Гарденс, я сразу понял: дела мои здесь пойдут что надо. Когда папа Джо стал дуть в свой горн, он зазвучал, как в былые времена. Первый номер прошел так здорово, что мы повторили его на бис. Каждый номер в ту ночь моего дебюта был ошеломляющим. …Это был лучший период моей жизни. Я играл на Севере вместе с великими музыкантами. Мечта моего детства наконец-то сбылась.

…Случилось так, что джаз и я одновременно родились в Новом Орлеане, росли бок о бок, вместе плавали вверх по Миссисипи.

Когда вы растете вместе с чем-то, что для вас естественно и привычно, вы можете любить его, но едва ли сможете оценить. Вам не удастся понять, хорошо или плохо то, что повседневно рядом с вами, покуда вы не сравните с чем-то сходным. Немного освоившись в Чикаго, я понял, что всю жизнь плавал в садке, полном здоровенных рыбин. Я рос среди великих музыкантов. Они не могли отличить Баха от Бетховена или Моцарта от Мендельсона, может быть, даже никогда не слыхали о них. Я даже думаю, как это ни парадоксально, что именно потому они и стали великими музыкантами. Не ведая о классической музыке, не зная элементарной нотной грамоты, они создали свою собственную музыку. Они сочиняли непосредственно по ходу игры и хранили все свои произведения лишь в собственной памяти.

Я думаю, что существуют два рода творцов. Один — это человек, который выучил все о предмете, знает его историю и может от этого оттолкнуться. Другой ничего не знает и сам ищет способы выражения. Джаз был создан главным образом творцами этого последнего типа.

Я знал джаз еще до того, как он сделался мягким и податливым после слишком большого и слишком раннего успеха. Я видел, как он ходил босиком по заплеванным тротуарам, прежде чем начал носить ботинки. Я видел, как он начал свое путешествие в блестящей компании и много лет провел в дурном обществе.

Но я говорю всем моим друзьям и всем любителям джаза: «Надеюсь, Гавриилу это понравится».

Огонёк

Опубликовано в 10:10 Комментариев (0)

01.04.2008

Луи Армстронг

4 июля 1901 года - 6 июля 1971 года

История жизни

Р. Гоффэн, автор одной из первых книг о джазе, в 1930 году писал: «Армстронг не просто «король джаза», он душа этой музыки… Он являет собою тот уровень, на который в джазовой музыке равняется все. Он — единственный неоспоримый гений, которым обладает американская музыка».

Л.С. Мархасев отмечает: «До сих пор есть многие, которым, мягко говоря, неприятны «горловой» голос Луи Армстронга, его «скэт» — звукоподражания: бессмысленные на первый взгляд звукосочетания, заменяющие слова. Говорят: «Он не поет, а хрипит, давится». Но Армстронг довел до предела — и предел этот нередко совершенен — народную негритянскую манеру подражать в пении инструментам. Отсюда дробящиеся, шершавые «комки звуков» в горле Армстронга, его клокочущее вибрато, его «скэт» — выкрики, то горестные, то радостные, его «о, yes», вздохи, бормотания, смех… В нем джаз обрел не только единственного в своем роде певца, но и единственный рождающийся раз в столетие двуликий «инструмент джаза» где труба и голос неразделимы».

Луи Даниел Армстронг родился 4 июля 1901 года. Вероятно, ему самой судьбой было уготовано стать джазовым музыкантом: ведь он родился в Новом Орлеане, на родине американского джаза. Детство его прошло в одном из бедных кварталов города, где царили свои законы, далеко не всегда совпадавшие с официальными. Отец Армстронга, истопник на скипидарной фабрике, бросил семью, когда Луи был еще младенцем. Поэтому мальчик практически вырос на улице, зарабатывая на жизнь, чем придется: разгружал суда в порту, развозил уголь, продавал газеты.

«Уже в пятилетнем возрасте, находясь в церкви или бегая за шествиями, я напрягал слух, стараясь различить инструменты, узнать произведения», — вспоминал впоследствии сам Армстронг в книге «Мой Новый Орлеан».

Из-за глупой выходки, когда Луи ради баловства выстрелил из пистолета на улице, его задержали и отправили в негритянский приют для беспризорных детей, где он провел восемнадцать месяцев.

В колонии был духовой оркестр. Спустя какое-то время Армстронг стал осваивать альтгорн — оркестровый инструмент, похожий на корнет, но с более низким тоном звучания. Позднее он писал: «Я пел уже многие годы, и инстинкт подсказывал мне, что альтгорн столь же неотъемлемая часть оркестра, сколь баритон или тенор — квартета. Партия альтгорна мне удавалась очень хорошо».

Освободившись в шестнадцать лет, Армстронг продолжал зарабатывать на жизнь с помощью музыки. Такой путь прошли практически все негритянские джазисты. Вначале он играл в составе духовых оркестров в барах и на речных пароходах, плававших по Миссисипи, в спортивных залах, на танцах и праздниках.

В 1917 году Армстронг уже сам руководил одним из джаз-бэндов. Его судьба изменилась, когда он встретил своего первого наставника Джо Оливера, ведущего джазмена в Новом Орлеане. В 1922 году он пригласил Армстронга вторым корнетистом в свой чикагский оркестр. Здесь Луи впервые начал играть на трубе.

Оливер проявлял трогательную отеческую заботу о молодом музыканте. Луи Армстронг до конца своих дней считал этого, по его выражению, «великого мастера» раннего джаза человеком, которому он больше чем кому бы то ни было обязан всеми своими профессиональными достижениями. Большое влияние оказала на него и пианистка из ансамбля Оливера Лил Хардин, получившая, в отличие от большинства джазовых музыкантов того времени, классическое музыкальное образование. Впоследствии (в 1925 году) Лил стала женой Армстронга и вошла в состав его знаменитой «Горячей пятерки».

В 20 е годы Армстронг пытается организовать свою группу, но это у него получилось не сразу. Не успев собраться, группы распадались, хотя некоторые из них стали известными, как, например, «Горячая пятерка» и «Горячая семерка». Армстронг привлекал всех своей задушевной и чистой игрой на трубе, своими импровизациями и сиплым голосом. Вскоре он окончательно переходит на сольные выступления с большим джаз-оркестром.

Полагают, что именно Армстронг разработал особую манеру исполнения — пение «скэтом»: род джазового пения, когда мелодия импровизировалась, к ней добавлялся бессмысленный набор слов и она служила как бы своеобразным дополнительным инструментом.

Глуховато-гортанный голос Армстронга-певца вызывал неоднозначную реакцию: его сравнивали то с железными опилками, то с растительным маслом на наждачной бумаге, то с грохочущей коробкой передач автомобиля, полной арахисового масла.

Но главное у Армстронга было иное — ярко эмоциональная манера исполнения, сопровождаемая белоснежной улыбкой.

В 1925 году Армстронг возвращается в Чикаго, где записывает ряд завоевавших огромную популярность пластинок «Хот файв» и «Хот севн» («Горячая пятерка» и «Горячая семерка»). Армстронг записывает первую пластинку, где использует «скэт». Эту манеру исполнения вскоре перенимают многие джазовые музыканты, так что возникает своеобразное модное поветрие.

Сейчас трудно установить, когда впервые Луи стал петь. Возможно, еще ребенком, в церкви. «Когда мне было десять лет, — вспоминает Армстронг, — мать брала меня в церковь, где я пел в хоре». В течение ряда лет он пел со своим квартетом на улицах Нового Орлеана. Но никаких других сведений о том, что Луи где-нибудь пел, нет.

Ударник «Кайзер» Маршалл рассказывает, что Армстронг начал петь с оркестром совершенно случайно. По четвергам в «Роузленде» устраивалось нечто вроде любительского представления, что было довольно распространенным в те годы видом развлечения. Из-за этого оркестр заканчивал свое выступление пораньше, сокращая его на целое отделение. «Однажды мы уговорили Армстронга выйти на сцену, — говорит Маршалл, — и спеть «Everybody Loves My Baby, But My Baby don’t Love Nobody But Mе». Он пел и подыгрывал себе на трубе… Публика пришла в восторг и с тех пор каждый четверг требовала, чтобы Луи пел». Может, это было так, а может, иначе. Хендерсон вспоминает: «Примерно недели через три после прихода Армстронга в наш оркестр он попросил разрешения спеть сольный номер. Вначале я не очень-то понимал, как можно петь с таким голосом, как у Луи, но в конце концов дал согласие. Он был великолепен. Все оркестранты полюбили его пение, а публика — так та вообще сходила с ума. Я думаю, это было его первое публичное выступление как певца. Во всяком случае, я уверен, что с оркестром Оливера он ни разу не пел».

«…В 1925 году застенчивый, не уверенный в себе молодой человек внезапно осознает, что людям нравится его пение — пишет Д. Коллиер. — Нечего и говорить, что с этого момента он ловит каждую возможность петь со сцены. Это был переломный момент в его музыкальной карьере. Не прошло и пяти лет, как публика, да и сам Армстронг, стала воспринимать его не как замечательного джазового импровизатора, а как подыгрывающего себе на трубе певца».

В 1929 году Армстронг переехал из Чикаго в Нью-Йорк. Здесь его ожидал еще больший успех, особенно после его выступления в бродвейском ревю «Горячий шоколад».

Гарлем боготворит Армстронга. В своей книге «Жажда жить» Мезз Меззров рассказывает о том, как почитатели подражали всему, что делал Армстронг: «Луи всегда держал в руке платок, потому что на сцене и на улице сильно потел. Это породило настоящую моду — в знак симпатии к нему все юнцы ходили с платком в руке. Луи имел обыкновение с добродушной непринужденностью складывать руки на животе. Вскоре молодежь тоже стала скрещивать руки на животе, нога чуть впереди, белый платок между пальцами. Луи всегда был аккуратно одет, и самые неряшливые начали заботиться об одежде…»

В 1933 году он совершает большие триумфальные гастроли по странам Европы, удивляясь тому, что его прекрасно знают и что джаз имеет популярность за пределами Америки.

В начале 30 х годов брак с Лилиан потерпел крушение; Армстронг женился вновь, и вновь неудачно, потом его женой стала Люсилл Уилсон, с которой он прожил до конца своих дней. Период с 1935 года до начала войны самый успешный в жизни Армстронга, это подлинный взлет творчества. Помимо концертной деятельности он успешно снимается в многочисленных голливудских кинофильмах, принимает участие в различных шоу и ревю.

К окончанию Второй мировой войны распространившаяся мода на вокалистов создает новые, более благоприятные условия для творчества Армстронга-певца.

В сентябре 1945 года Луи в сопровождении биг-бэнда и хора записал пластинку с «Blueberry Hill» на одной стороне и часто исполняемой в те годы песней «That Lucky Old Sun» — на другой. Пластинка, а точнее, первая из записанных на ней песен очень понравилась любителям музыки. Всего месяц спустя она заняла почетное двадцать четвертое место среди ста пользующихся наибольшим спросом записей.

Армстронг привлекает внимание фирмы «Decca». «Луи обладал своей неповторимой манерой пения, — вспоминает Милт Гэблер, — и мы предложили ему записать серию популярных песен… Луи очень нравились популярные песни. Он часто слушал их по радио, когда вел машину или во время отдыха. Если какая-то из них оказывалась ему по вкусу, он тут же брал ее на заметку».

В 1946 году Армстронг создает ансамбль «Ол старз» («Все звезды»), с которым выступает, гастролируя по всему миру уже больше как певец, чем как трубач.

«Большинству поклонников Армстронга нравилось, прежде всего, его пение и те остроумные реплики, которыми оно сопровождалось, — пишет Д. Коллиер. — Но серьезное ухудшение состояния здоровья все больше мешало ему петь. В апреле 1958 года два известных отоларинголога из Вирджинского университета, побывав на концерте Армстронга, заинтересовались его голосом и попросили разрешения его обследовать. В направленном лечащему врачу Армстронга заключении они указали на поражение голосовых связок лейкоплакией — молочно-белыми наростами, возникающими при воспалительных процессах на слизистой оболочке. При этом было высказано предположение, что пациент уже много лет страдает данным заболеванием, возможно даже с детства.

Но публике, видимо, нравился хриплый голос Армстронга. Луи казался ей таким же милым и привлекательным, как любимый плюшевый медвежонок на буфете. В Армстронге было что-то такое, что не поддается никакому рациональному анализу. Его откровенность, искренность и прямота согревали души людей. Его пение делало их счастливыми».

Все чаще грампластинки Армстронга становились бестселлерами. Вслед за «Blueberry Hill» самой популярной записью года стала песня «Mack the Knife» из музыкального спектакля «Трехгрошовая опера» Бертольта Брехта и Курта Вайля.

В 1963 году один из театров Бродвея решил поставить музыкальный спектакль «Hello, Dolly!». Незадолго до премьеры продюсер решил, что неплохо выпустить в рекламных целях пластинку с записью заглавной песни. Начали искать исполнителя. По словам Милта Гэблера, кандидатуру Армстронга предложил некий Джек Ли, представитель музыкальной издательской фирмы «Е.Н. Morris», напечатавшей партитуру будущей постановки. «Ли направился к Глейзеру, которого знал многие годы, — пишет Гэблер, — с тем, чтобы ангажировать Луи. Джо всегда охотно принимал такого рода предложения, поскольку записи пользующихся популярностью песен с удовольствием брали на радио. Так как трудно было предсказать, насколько успешным окажется все это предприятие, он потребовал вперед деньги за участие Армстронга в сеансе, а также подписал контракт на гонорар в виде отчислений за каждый проданный экземпляр будущей пластинки». В декабре 1963 года Армстронг вместе с ансамблем «АН Stars», усиленным группой струнных инструментов, записал «Hello, Dolly!».

Как свидетельствует Корк О’Киф, Глейзер сразу же почувствовал, что пластинка будет пользоваться огромным успехом. Вскоре после выхода первой партии тиража О’Киф пришел в офис Глейзера. Поставив пластинку на проигрыватель, возбужденный менеджер забегал по кабинету, восклицая: «Нет, ты послушай, Корк! Это же явно бестселлер!»

Глейзер не ошибся. В мае 1964 года «Hello, Dolly!» заняла первое место, потеснив диск ансамбля «Биттлз». Фантастический успех побудил фирму немедленно заключить новый контракт. Армстронг вместе со своим ансамблем делает записи своих наиболее известных пьес, включая «Blueberry Hill» и «A Kiss tо Build a Dream оn». Выпущенный вскоре альбом сразу занял первое место в списке наиболее популярных дисков.

Музыкальная карьера Армстронга достигла апофеоза, но здоровье его быстро ухудшалось.

Советский журналист Мэлор Стуруа писал с последнего концерта Армстронга в 1971 году:

«Сэтчмо был слаб, очень слаб. Он еще не оправился от болезни. (Вернее, он так и не оправился от нее.) Служители помогали ему подниматься на сцену и спускаться. И лишь на сцене он не нуждался ни в чьей помощи.

В тот вечер Армстронг не столько играл, сколько пел. В мехах-легких уже не хватало воздуха. Он держал инструмент, как обессиленные рыцари держат меч — опираются на него, а не фехтуют. Но голос Сэтчмо звучал по-прежнему, неповторимый голос, напоминающий дребезжащую по булыжной мостовой железную бочку, из которой капает мед… Он пел всего себя, пел тем самым мощным, многокрасочным, скульптурным сейсмическим вибрато, из которого, как из гоголевской шинели, вышли королевы блюзов Элла Фицджеральд и Билли Холлидей, в котором черпал свое мужество Тарзан музыкальных джунглей нью-йоркского Гарлема, безвременно погибший от героина Джимми Хендрикс — полусумасшедший, полугений… Во втором отделении концерта Сэтчмо чаще прикладывался к трубе. Сэтчмо дул в трубу с таким ожесточением, словно познал, наконец, секрет, как можно обходиться без кислорода, как можно жить, не вдыхая его, а лишь выдыхая с муками творчества сквозь могучий «паккер» — через прожорливую трубу — в человеческие души смех и слезы, смех и слезы, смех и слезы…

Под занавес Армстронг спел свой последний «хит» — песенку «Хэлло, Долли!» из одноименного бродвейского мюзикла. И, глядя на его ставшую в огнях рампы еще более одинокой мешковатую фигуру, на опущенные плечи, на лицо, залитое потом, на растопыренные в прощальном жесте пальцы правой руки, на трубу, струящуюся иссякающим медным потоком из ладони левой, прислушиваясь к завершающему раскату «Иеааас» с трясущихся рассеченных губ, весь зал неожиданно понял — человек на сцене пел не «Хелло, Долли!», а «Гуд-бай, Сэтчмо!»

Спроси Алёну

Опубликовано в 9:09 Комментариев (0)

Позже »