25.04.2008

Дюк эллингтон: герцог и его женщины

Что-то было не так. Эллингтон прислушался и понял - тишина. Ни голосов, ни шагов, ни привычной разноголосицы настраиваемых инструментов. Впрочем, в эти утренние часы никого здесь и не должно быть. Кроме него. Только он один сидит с забинтованной физиономией и тупо смотрит, как пылинки пляшут в солнечных лучах, которые пробиваются сквозь опущенные шторы.

Дюк поднял портьеры и огляделся - внимательно и не без интереса, так, словно очутился здесь впервые. Комната представляла собой нечто среднее между артистической уборной, гардеробной и рабочим кабинетом. Все здесь было красиво, эффектно. И, конечно, стоило денег. Он всегда считал - важны не деньги, важен стиль. Очень хотелось есть, и нестерпимо ныла располосованная бритвой щека. Доктор, к которому Эллингтон ни свет ни заря заявился, прижимая к ране окровавленный носовой платок, заверил: боль скоро отступит, и заживление пойдет быстро. Если и останется шрам, то совсем крохотный. Закончил эскулап так: “Счастлив оказать вам посильную помощь. Могу я попросить у вас автограф?”

Неожиданно для себя Дюк улыбнулся. Вернее, попробовал улыбнуться - мешал бинт, и было чертовски больно. Он вдруг ясно представил себе: вот сию минуту сюда вваливается толпа поклонников, и начинается обычное:

- Привет, Дюк Эллингтон, король джаза!

- Автограф! -Автограф!..

И тут же улыбаться расхотелось. Если бы что-то похожее сейчас вдруг и произошло, то почитатели мгновенно заткнулись бы, увидев его физиономию. А потом кто-нибудь непременно спросил:

- Во имя господне, Дюк, кто это вас так, а?

Но вместо толпы почитателей на пороге появился Ирвинг Миллс. И Дюк сразу успокоился: раз Миллс здесь, значит, все будет в порядке.

У короля джаза были основания так думать. Эллингтон давно понял: черному парню надо обзавестись белым импресарио, и уж тот сумеет открыть двери, в которые самому стучать бесполезно.

Кроме цвета кожи у Миллса обнаружилось много других достоинств. Вот и сейчас он не стал тратить время на приветствия и расспросы, а сразу затараторил:

- Значит, так. Завтрак тебе сейчас принесут. Номер в отеле - лучший из лучших - за тобой. Репортеров я обзвонил, эти щелкоперы напишут, что ты стал жертвой дорожного происшествия. В результате разбито боковое стекло твоей машины и небольшой порез…

Эллингтон хмыкнул:

- Ничего себе небольшой.

- Ладно, ладно. Не бери в голову. Заживет. Ну, буду держать тебя в курсе. Я побежал…

И Миллс исчез так же стремительно, как появился.

Зазвонил телефон. Эллингтон снял трубку.

- Дюк, дорогой, - женщина всхлипывала буквально через каждое слово, - я не хотела, видит бог, я не хотела… Но ты меня достал. Так достал, что я, себя не помня, схватилась за бритву. Посуди сам: терпеть такое годами… То какая-то танцовщица, то вроде бы дама из общества. А теперь еще и эта, которая прилипла к тебе накрепко…

Он положил трубку на стол. Эдне, его законной половине, надо выпустить пар. Иначе разговора не получится.

Голос в трубке поднимался до невообразимо высоких нот, переходящих в визг. Упреки сыпались вперемежку с бранью и мольбами о прощении. Послышались рыдания, а потом снова брань.

“Терпение, терпение, - думал Эллингтон. - Подожду, пока ей не надоест. Только, похоже, это случится не скоро. Никогда не предполагал, что Эдна может быть такой вульгарной. Сначала эта дикая выходка с бритвой, теперь - безобразная ругань. А, в сущности, что случилось? Да, у меня появлялись другие женщины. А у кого их не было? Да, у меня с некоторых пор постоянная любовница. Такое происходит сплошь и рядом!”

Эдна все говорила и говорила, время от времени шумно переводя дыхание. Он старался не вникать в слова, доносившиеся из телефонной трубки. Но это не всегда удавалось.

-…А твоя спесь, от которой я не знала куда деваться! Одно твое имя чего стоит - Дюк. Родители назвали тебя Эдвардом. Но это тебе, видите ли, не подошло! Еще бы, Эдвардов полным-полно. И ты стал именовать себя Дюком. Дюк - то есть герцог. Герцог Эллингтон. Ха! Все к этому привыкли, и никто почему-то не смеется.

А уж как твоя дражайшая мамочка была довольна, когда ты из Эдварда вдруг превратился в Дюка! Помнишь? Кстати, ты мог бы хоть раз подумать о том, каково мне с ней жилось под одной крышей десять лет. Десять долгих лет… Эти ее вечно поджатые губы, брезгливый взгляд сквозь пенсне: “Эдна, дорогая, настоящие леди говорят тихо, почти шепотом. Ах, Эдна, настоящие леди никогда не смеются так громко”. И так далее, и тому подобное. Без конца…

Я все время чувствовала себя нерадивой школьницей, не выучившей урок. И это ее постоянное: “Не забывай, твой муж - особенный. Подожди - все современники узнают, каков он”.

Дюк схватил трубку:

- Не смей! Слышишь, не смей! Ни одного дурного слова о моей матери! Перезвонишь, когда возьмешь себя в руки!

И он бросил трубку на рычаг.

Наконец принесли завтрак. Но есть уже не хотелось. Поток упреков, услышанных от Эдны, начисто отбил аппетит. Дело в том, что Дюк Эллингтон не просто любил свою мать. Дюк перед ней благоговел.

Он отодвинул тарелку с остывшей яичницей. А ведь эта дура в чем-то права. Именно от матери он впервые услышал слова, которые стали его жизненным девизом: “Ты, Дюк Эллингтон, особенный. И все со временем узнают, что ты лучший”.

Это было в детстве. В раннем детстве. Они жили тогда на довольно респектабельной улице: трех- и четырехэтажные кирпичные дома, перед ними дворы с кустами и деревьями, много света и воздуха. Эта улица была парадным фасадом негритянского вашингтонского квартала. За ним скрывалось жутковатое скопление грязных улочек, застроенных деревянными хибарами самого жалкого вида.

Два мира, каждый из которых существовал сам по себе. Дюк Эллингтон благодаря матери рано это понял.

…Теплый весенний день. Мать сидит в качалке на веранде с вязаньем на коленях. А он стоит перед ней, не поднимая глаз. Дюк виноват и прекрасно это понимает. Поэтому каждое произнесенное ею слово западает в память:

- Ты не станешь больше знаться с этими ужасными мальчишками из трущоб. И когда вырастешь, будешь очень разборчивым в выборе знакомств. Почему? Да потому что мы - это мы, а те… Ну, те совсем другие.

Дейзи Эллингтон очень высоко ценила положение, которое занимала ее семья. Когда-то ей доводилось помогать по хозяйству в домах белых. В обиходе их принято называть “лучшими”. Там она многому научилась и усвоенное никогда не забывала: всегда, везде безукоризненный английский язык и хорошие манеры. Свое жилище она постаралась обустроить так, чтобы оно напоминало “лучшие дома” времен ее юности. В гостиной - мягкие кресла с кружевными салфетками на спинках. На камине - коллекция фарфоровых овечек и собачек, пастухов и пастушек. Имелась и книжная полка. На ней - томики Шекспира, которые, похоже, никто никогда не раскрывал.

В свое время молоденькая Дейзи вышла замуж за Эдварда Эллингтона, который служил кучером в одном из “лучших домов”. Выбор Дейзи ее родные не одобрили. И зря: Эдвард Эллингтон довольно быстро пошел в гору - он преодолел путь от кучера до домоправителя. Это была престижная должность, в “лучшем доме” домоправитель распоряжался всем и вся, в том числе и немалым штатом челяди.

Мало того - у Эдварда Эллингтона всегда была работа на стороне. Он оказался незаменим в организации приемов, званых обедов и семейных торжеств. За это ему щедро платили и часто делали подарки - остатки разрозненных фарфоровых сервизов и некомплектное столовое серебро. Правда, образ жизни Эллингтона-старшего - с тонкими винами, дорогими костюмами и модными галстуками - часто не соответствовал его доходам, и тогда семья неделями сидела без денег. Но мальчик об этом не догадывался. От отца к нему перейдут стремление к элегантности и несколько нарочитая, светская манера поведения, которой он останется верен до конца дней.

По праздникам на столе у Эллингтонов красовались пестрый, но зато настоящий веджвудский фарфор и не менее пестрые салфетки и плевательницы. Гости ахали, миссис Эллингтон гордо улыбалась, а Эдвард Эллингтон-младший чувствовал: “Вот оно! Моя семья особенная! Мы - лучшие”.

Это происходило в хорошие дни. День, когда мать застала его за игрой с мальчишками из трущоб, был одним из худших. Но выговор своему сыну миссис Эллингтон завершила весьма неожиданно:

- Только помни, кто ты, и тогда, я уверена, тебя ждет большое будущее. Мой Дюк - особенный, мое сокровище, мое чудо!

Дюк хорошо усвоил урок. Через несколько дней мальчишка выстроил во дворе своих двоюродных братьев и сестер и произнес перед ними речь:

- Каждый из вас должен зарубить себе на носу - перед вами не какой-то там Эдвард. Перед вами Дюк! Особенный и благородный. Это сейчас! А когда вырасту, стану великим! Да! Да! И все будут восхищаться мной! И слушаться меня!

…Эдна снова позвонила, и Дюк, сняв трубку, положил ее на стол. Пусть женушка еще немного поговорит.

Он откинулся на спинку кресла и принялся разглядывать афиши на стенах. Идея принадлежала Миллсу: “Это страницы твоей биографии, старина. Впечатляет, можешь мне поверить”. Дюк подумал, что Миллс, как всегда, оказался прав.

Правда, самых первых афиш здесь нет… Да и откуда им взяться? Когда пятеро чернокожих вашингтонских подростков объединились в музыкальную группу, гордо назвав себя “ансамблем”, и начали выступать в дешевых барах и ресторанчиках, об афишах еще речи не шло.

В детстве Дюк учился игре на фортепьяно - это считалось хорошим тоном. Но свою учительницу музыки, редкую зануду, он сразу возненавидел и отлынивал от уроков как мог. Много позже, но еще до ансамбля, Дюк сделал два важных открытия. Оказывается, училка все же привила ему вкус к музыке. И второе: стоило Дюку на людях сесть за инструмент, как рядом оказывалась девушка, и чаще всего хорошенькая. Так было и в ансамбле: Эллингтон играл, нравился публике, и девушки вереницей шли в его постель.

Миллс говорил: “Нам повезло, старина, мы родились в нужное время и в нужном месте. Поразмысли: вся Америка бредит джазом. Ты попал в струю, понял? Набирай обороты!”

С каждым выступлением группа Дюка набиралась опыта. В репертуаре ансамбля зазвучала музыка, сочиненная Эллингтоном, и она имела успех. Дюк и его друзья решили перебраться в Нью-Йорк. Вот они, первые нью-йоркские афиши: выступления в “Эксклюзив клаб”, “Голливуд клаб” и, наконец, в знаменитом гарлемском “Коттон клаб”. Это был лучший нью-йоркский клуб, принадлежавший тихому, вежливому и опасному, словно гремучая змея, гангстеру Оуни Мэддену, убившему пятерых человек задолго до того, как ему исполнилось шестнадцать лет, и проведшему большую часть юности в тюрьме “Синг-Синг”.

Платили в “Коттоне” немного, но зато какая была раскрутка! Радио транслировало концерты на все Штаты. В этом клубе сбывались мечты, за столиками сидели влиятельные политики и знаменитые актеры, известные бандиты и мулатки с самыми длинными на свете ногами, там девушки зарабатывали по пятьсот долларов за ночь. Пятьсот баксов за один вечер! На ферме за эти деньги надо было горбатиться месяц, да и то если повезет с погодой, кукурузу не побьют дожди, а поросят не скосит чума.

Диктор объявлял: “Прямая трансляция из “Коттон клаба”, играет оркестр Дюка Эллингтона!” - и Америка жадно прислушивалась к шорохам, звону бокалов, обрывкам разговоров. А потом начинала звучать музыка, и она была по-настоящему хороша. Ансамбль Дюка играл все лучше и лучше, его произведения становились все интереснее. Миллс уверял, что слава не за горами.

Америка развлекалась, в сотнях ресторанчиков и баров играли сотни оркестров, всякий, кто умел держать в руках инструмент, мог заработать свои восемьдесят долларов за вечер. Выбиться из этого мутного и бурного потока было трудно. Дюк не знал нот, сочинял мелодии на слух прямо во время репетиций и все же стал звездой. Этого ему не простили.

Эллингтон отлично знал, что о нем говорят, и только улыбался.

… - Дюк - полуграмотный ниггер, который только прикидывается интеллектуалом. Он даже школы не окончил.

Ну и наплевать - школа недавно прислала ему диплом об окончании. Почетный диплом, между прочим.

Мамочка не зря посвятила ему всю жизнь: Дюк был безупречно воспитан, говорил по-английски как выпускник Йельского университета и носил костюмы, словно английский лорд. Еще он обладал обаянием джентльмена - а те, кто думает, что чернокожих джентльменов нет и быть не может, могут заткнуться. Манерами и шармом он обязан маме, настоящей леди. В этом она даст фору самой английской королеве! Дейзи даже к врачам не ходит - боится, что ее, приличную даму, будут осматривать мужчины. Таким же совершенством должна была стать и будущая жена Дюка…

Телефонная трубка вновь заверещала. Эллингтон поднес ее к уху, сказал: “Да, дорогая”, замолчал и через полминуты взорвался:

- Молчи, женщина! Молчи и слушай. Прав я или виноват, в любом случае жена Дюка Эллингтона обязана вести себя как леди, а не как негритянка из трущоб, хватившая кукурузного виски. Десять лет у тебя перед глазами был пример - моя мать. Но он тебя ничему не научил, и поэтому…

Из трубки донеслось истошное:

-…Развода тебе я не дам!..

- Джентльмены не разводятся. Я ухожу, но буду делать для тебя и сына все, что делал прежде. О деньгах можешь не беспокоиться. Прощай, Эдна. Прощай и не помни зла.

Если историю с располосованной бритвой щекой Миллсу удалось скрыть от вездесущих газетчиков, то о перемене в семейной жизни Дюка принялись писать все кому не лень. Эдна от комментариев отказалась. “Мы расстались без взаимных претензий”, - говорила она. Побеседовать по душам с возлюбленной Дюка не получилось ни у кого.

…Ее звали Милдред Диксон. Она устроилась танцовщицей в клуб “Коттон” в один день с Дюком. Из этого газетчики сделали вывод, что их роман длится уже давно. Кто-то назвал Милдред “девочкой с изюминкой”. Дюку удалось спрятать концы в воду. Он свято верил, что джентльмен не должен выставлять свою личную жизнь напоказ.

Много лет назад он, симпатичный мальчишка из престижного негритянского квартала, влюбился в одноклассницу, девочку из хорошей черной семьи. Они встречались после уроков, Эдна помогала ему готовиться к экзаменам. Родители радовались: в доме Эдны тоже стояли кресла с кружевными салфетками, а на каминной полке расположилось целое семейство фарфоровых пастухов и пастушек. Потом Дюк и Эдна поженились. Вскоре у них появился сын, его назвали Мерсером…

Видит Бог, Эллингтон был счастлив! Куда же все ушло?

…Дейзи приняла Эдну как дочь. Она учила невестку стряпать любимые блюда сына, гладить рубашки Дюка, как она, ставить его ночные туфли носками к окну - в их доме так повелось с незапамятных времен. Эдна была хорошей женой, она во всем слушалась миссис Эллингтон. Так продолжалось до тех пор, пока Эдна не превратилась в мамину тень. Но тень, лишенную обаяния Дейзи Эллингтон.

Как раз в клубе “Коттон” Дюк и познакомился с Милдред, светлокожей негритянкой с большими глазами, длинными темными волосами и прекрасным голосом.

Это была славная, добрая девушка из провинции, толком не понимавшая, куда попала. Но рядом оказался он: в безупречных костюмах, с манерами джентльмена и к тому же черный, как и она! Стоит ли удивляться, что бедная девочка вцепилась в него, словно бездомный котенок в добросердечную леди? А он… Он был польщен.

В детстве мамочка часто читала Дюку Диккенса, и тогда, в клубе “Кот-тон”, ему показалось, что Милдред похожа на трогательную и беззащитную диккенсовскую героиню - крошку Доррит, которую хотелось пригреть и защитить. Так, с воспоминаний о Диккенсе и начался их роман. Милдред Диксон переехала к нему.

Дюк снял огромную квартиру в одном из престижных районов Гарлема (тогда его только обживали черные), где поселился вместе с Милдред, матерью, отцом и младшей сестрой Рут. Подружки Дейзи Эллингтон разводили руками: как может такая высоконравственная женщина жить под одной крышей с любовницей своего сына?

Они обсуждали это и за ленчем:

- Какой ужас! Ведь Дейзи и губы-то никогда не красила.

- А тут танцовщица из ночного клуба - вот уж кто небось не жалеет губной помады!

- Помада - не главное. Дейзи чтит святость брака. Однако законная невестка где-то на стороне. А с Дейзи под одной крышей… эта особа.

Дамы не знали, что в своей жизни Дейзи Эллингтон руководствовалась следующим принципом: если ты не в состоянии что-либо изменить, прими это достойно.

Когда-то она примирилась с интрижками своего легкомысленного мужа. Теперь приняла то, что возмущало любительниц совать нос в чужие дела. Дейзи нельзя было отказать в стойкости. Она выручала ее и тогда, когда сын со своим оркестром сыграл свои первые сочинения.

Миссис Эллингтон признавала только классическую музыку. Все остальное она называла “грубятиной” и начисто отрицала. Ночные клубы Дейзи, разумеется, не посещала и с творчеством сына впервые познакомилась, услышав сквозь шумы и шорохи радиотрансляции объявление диктора: “Дюк Эллингтон и его музыка джунглей!”

Дейзи сумела справиться с шоком, в который ее повергла лавина “грубятины”, и поздравила сына с “очень оригинальным музыкальным сочинением”. Тогда-то Дюк и подарил ей свою фотографию с надписью: “Самой дорогой мамочке на свете”.

С Милдред Диксон Эллингтон прожил десять лет. Его известность росла, журналисты все чаще называли Дюка “прославленным”. Увеличивался и банковский счет - к середине тридцатых Эллингтон стал очень богатым человеком. Но жениться на Милдред Дюк не собирался. Она же любила его и ни на чем не настаивала. Только иногда уходила пить кофе с подругами и жаловалась им на то, что “у Дюка вроде как роман с матерью”.

А потом Дейзи заболела. В начале 1934 года ей предложили лечь в клинику, но она отказалась. В сентябре этого же года врачи диагностировали рак, и через несколько месяцев, она скончалась. Последние трое суток жизни матери Дюк провел рядом с ней, положив голову на ее подушку. Несколько следующих дней он рыдал. В своем дневнике Дюк записал: “У меня не осталось желаний. Когда мать была жива, мне было за что бороться. Я мог сказать: “Сражусь с любым, пойду на любой риск”. Теперь я ничего не вижу. Все рухнуло”.

Он похоронил Дейзи в вечном стальном гробу весом в полтонны, стоившем много дороже навороченного “Кадиллака”. А вскоре затрещала по швам его семейная жизнь. Раньше существовало равновесие: духовный роман с мамочкой, Милдред, делившая с ним постель и готовившая ему обеды, и Эдна, воспитывавшая его ребенка… Когда мамочки не стало, Дюк ощутил странную пустоту. Милдред показалась ему законченной дурой, и он пустился на поиски нового идеала.

Милдред относилась к его изменам стоически, как и положено кроткой диккенсовской героине.

- Что ж, - говорила она, - Дюк красив, знаменит, богат. Любая женщина хочет хоть на недельку его заполучить.

Такое поведение вполне соответствовало представлениям Дюка о том, как должна себя вести настоящая леди, и их союз продлился до 1938 года. Когда Дюк по горло пресытился кротостью и терпением Милдред, в его жизни появилась новая женщина, хористка Беатрис Эллис, для друзей - просто Эви, известная в музыкальном мире под прозвищем Истребитель-бомбардировщик. Милдред всплакнула, трогательно попрощалась с Дюком и уехала к маме в Бостон. Эллис поселилась в ее комнате, переставила всю мебель, сделала большой ремонт, а потом убедила Эллингтона снять новую квартиру на престижной Сент-Николас-авеню. Она не могла жить в доме, откуда так и не выветрился дух ее предшественницы.

Четверть века Эви вела дом Эллингтона. Дюк, которому было уже за шестьдесят, проводил с ней все свободное время, сидел в халате у огромного радиоприемника, возился со множеством живших в доме кошек и собак. Все шло хорошо, но однажды за завтраком Эви долго молчала, а потом со звоном поставила на стол кофейную чашку. Дюк тревожно кашлянул:

- Можешь себе представить, дорогая, я тут попробовал вспомнить, в каких городах мы гастролировали ну хоть в последние годы, - и сбился со счета! Представляешь?

- Представляю.

- А в последний раз мы играли не только старые шлягеры, но и то, что я написал совсем недавно. Рискованно, конечно. И снова успех. Представляешь?

- Представляю. Я только одного не могу взять в толк, великий Дюк Эллингтон - как тебе удается столько лет так лихо манипулировать людьми? Сегодня заходил Мерсер. Он в отчаянии. Помнишь, что ты сказал о нем в своем последнем интервью? “Мой сын, Мерсер Эллингтон, посвятил себя утверждению славы своего отца!”

- Так оно и есть. Спрашивается, отчего тут впадать в отчаяние?

- Да не посвящал он себя утверждению твоей славы - ты вынудил парня этим заниматься! Просто-напросто не оставил ему выбора.

- Подожди…

- Нет уж, дай мне сказать. А что ты вытворял со своей сестрой? Пока она росла, бедняжка, шагу не могла ступить без твоего разрешения. А потом, когда Рут собралась замуж, ты расстроил ее брак.

- Ну, Рут тогда выбрала плохого парня. И не о чем тут говорить. Я завалил ее подарками, и она быстро утешилась. В конце концов, что происходит?

- А что ты сделал со мной? Сначала твердил: “Женщина Дюка Эллингтона не может быть хористкой, а на большее ты не способна”. Я сижу дома и беседую с кошками! Потом: “Зачем тебе тащиться со мной на этот прием, там будет жуткая скучища…” Да ты и сам все знаешь. Кто я для тебя? Что-то вроде старых домашних туфель, которые давным-давно пора выкинуть, но ты этого не делаешь, потому что они тебе удобны. А для выхода в свет у тебя есть другие… Ну-ка расскажи мне о ней.

- О ком это?

- О ней, о Графине. - И Эви швырнула на пол блюдо с пирогом.

Дюк присвистнул:

- Черт возьми! Ты столько лет так ловко притворялась настоящей леди…

- Завтра!

- Что завтра?

- Завтра я, может быть, снова стану настоящей леди, а сегодня…

На пол одна за другой полетело несколько тарелок.

- М-да, - сказал Дюк, - пока дело не дошло до бритвы, я ухожу.

И он отправился к своей новой подруге, Фернанде де Кастро, по прозвищу Графиня.

Титула у нее, разумеется, не было. Фернанда - певица. В свои сорок лет она все еще красива, к тому же свободно говорит на нескольких языках. Графиня очаровала Дюка: рядом с ним вдруг оказалась светская дама, знавшая толк в искусстве, тонких винах и элегантных нарядах. Фернанда настолько соответствовала его идеалу, что иногда казалось, будто он сам ее выдумал. Эллингтон наконец нашел женщину, которая заменила ему мать - безупречную леди.

Так он и жил: ходил на приемы с Графиней, возил ее с собой на гастроли, а потом возвращался домой к Эви. При этом официальной миссис Эллингтон по-прежнему оставалась Эдна…

К этому времени о “стиле Эллингтона” писали все: как Дюк полон музыкой, как легко и пластично двигается на сцене, как естествен в общении с оркестрантами и публикой. В конце концов Дюк достиг всего, о чем заявил когда-то десятилетним мальчишкой в “тронной речи” перед кузинами и кузенами:

- Когда я вырасту, все будут мной восхищаться!

Все и восхищались. На Эллингтона сыпались награды, он был удостоен всех возможных почестей. В Англии во время триумфальных гастролей его принимала королева, и он непринужденно отвесил ей такой замысловатый комплимент (миссис Дейзи могла бы гордиться сыном), что Ее величество растрогалась.

…И еще несколько слов из той давней тронной речи десятилетнего Дюка: “Все будут меня слушаться”. Это у него тоже получилось - Эви была права. Недаром незадолго до смерти он написал родным из больницы: “Мне легко угодить. Нужно только, чтобы все было по-моему”.

Modniki.Net

Опубликовано в 2:14

Комментировать

Вы должны войти, чтобы комментировать.